Руслан Мельников
Тевтонский крест

Тевтонский крест – 1

OCR Фензин, Spellcheck Alonzo http://www.fenzin.org/
«Мельников Р. Тевтонский крест»: Крылов; СПб.; 2004
ISBN 5‑94371‑710‑2

Аннотация 

Отряду ОМОН поставлена задача усмирить распоясавшихся хулиганов. Но вместо кучки бритоголовых подростков перед шеренгами стражей правопорядка вдруг появляется целая толпа хорошо вооруженных и подготовленных фанатиков. Вспыхивает настоящая уличная война. А невдалеке тем временем вожди скинхэдов, помешанные на мистике третьего рейха, приступили к таинственному колдовскому обряду. Какой бы ни была их цель, она не сулит ничего хорошего нашему миру.
Случайный удар милицейской дубинки по украденному из местного музея экспонату – и затея «новых тевтонов» с треском проваливается. Но заодно с ней проваливается и омоновец Василий Бурцев – в глубину веков, в тот роковой год, когда татарские орды вступили в пределы Польши…

Руслан МЕЛЬНИКОВ
ТЕВТОНСКИЙ КРЕСТ

От автора

Этот роман – фантастический, а посему на стопроцентную историчность он не претендует. Отрицательные персонажи, например Конрад Мазовецкий и его сын Казимир Куявский или коварная супруга малопольского князя Лешко Белого Грымыслава Луцкая, в реальности могли и не быть таковыми. Да чего уж там – скорее всего, и не были. А магистр Тевтонского ордена Конрад Тюрингский, возможно, вовсе не мечтал о широкомасштабном крестовом походе на Восток.
Замок Освальда Добжиньского Взгужевежа – авторский вымысел, как и многое другое, в том числе и княжна Агделайда Краковская. Казимира Куявского не убивали в битве при Легнице.
А хан Кхайду (по разным источникам – Кайду и Хайду) был не единственным предводителем татаро‑монгольских туменов, вторгшихся в Польшу. Вместе с ним войска кочевников вел хан Байдар. Но вот участие в походе на Запад русичей, действительно, подтверждают некоторые косвенные данные. Как и то, что в Легницкой битве было применено пороховое и, возможно, примитивное отравляющее оружие.

Пролог

– Наш информационный выпуск продолжит криминальная хроника…
Пока на экране мелькала заставка новостей, Василий Бурцев успел набросить куртку и спрятать в карман подарок для Ворона – «Моторолу» последней модели с фотокамерой и прочими весьма занимательными прибамбасами. Пора идти. Бурцев потянулся к телевизионному пульту.
Ведущая местного канала – псевдоблондинка с глупо‑восторженными глазами начинала отчет о бурной криминальной жизни их небольшого, но и отнюдь не маленького городка:
– Сегодня ночью совершено дерзкое ограбление краеведческого музея…
«Дерзкое ограбление музея»? Бурцев хмыкнул. До сих пор на его памяти дерзко грабили только банки, инкассаторов и крупных бизнесменов. Надо бы досмотреть сюжет.
Налетчики действовали, в самом деле, круто. И профессионально. Грамотно взломанная система видеонаблюдения, грамотно отключенная сигнализация, грамотно ликвидированная охрана… А из музея пропала одна‑единственная вещица.
Бурцев присел в кресло. Любопытно! Исчезла башенка на керамической подставке в виде небольшого холмика. Миниатюрная модель некоего древнего укрепления, выложенная из аккуратно склеенных камешков. Башенка – полая, внутри высечен то ли узор, то ли письмена. В общем, миленький такой сувенирчик. В прозрачной коробочке со свастикой. На футляре надпись по‑немецки: «Малая башня перехода №2».
Экспонат пробыл на стенде «Трофеи Великой Отечественной войны» менее суток. Лишь вчера утром башенку торжественно передал музею внук скончавшегося ветерана. Да, Бурцев краем глаза видел тот телерепортаж. Даритель говорил, будто башенка принадлежала самому рейхсфюреру Генриху Гиммлеру. Может, именно это и привлекло грабителей? Музейный стенд разбит, стеклянный футляр «башни перехода» расколот, его содержимое исчезло, а уцелевшая свастика вызывающе лежит посреди зала.
– Это обстоятельство наводит на мысль, что к похищению причастна организация нацистского толка, – взахлеб вещала псевдоблондинка, восторгаясь собственной прозорливостью. – Не исключено, что ограбление краеведческого музея – дело рук городской молодежной банды мистиков‑неоскинхедов, именующих себя «тевтонами»…
Ну, а кому еще мог понадобиться такой экспонат? Не торговцы же антиквариатом пошли на мокруху (в музее, между прочим, убито два охранника) ради башенки из простых камешков. Те, добравшись до фондов, начали бы с золота скифов. Но в золотом зале ничего не тронуто. В остальных залах тоже.
Ну‑ну. Бурцев задумался. За пару‑тройку месяцев сектанты‑«тевтоны» подмяли под себя все местные группировки скинов, установили строгую дисциплину, наладили организованное управление. Каким образом? Поговаривают об эмиссарах и денежных потоках из Германии, о психотропном зомбировании рядовых членов тевтонской организации, даже о таинственных магических обрядах при обращении неофитов.
Так или иначе, но вместо разрозненных буйствующих тусовок «кожаных голов» в городе появилась сплоченная структура неоскинхедов под руководством некоего магистра и четырех помощников‑медиумов. Назвалась тевтонами. И… затихла. Город, уставший от погромов и уличных драк с участием бритоголовых, облегченно вздохнул.
Увы, судя по оперативной информации, это лишь затишье перед бурей: неоскинхеды тщательно готовятся к выполнению чрезвычайно важной для них миссии. Правда, в чем именно она заключалась, не знали толком ни рядовые тевтонские бойцы, ни их бригадиры. Да и вообще сведения о деятельности странной группировки были необычайно скудными. Доподлинно известно только, что тевтоны помешаны на мистике Третьего рейха. И, слава богу, пока не скупают стволы на черном рынке. К чему бы ни стремились отмороженные неоскины, вооруженный переворот явно не входит в их первоочередные планы. И то ладно!.. А с другой стороны… Неужто похищение музейного экспоната, помеченного свастикой, и есть та самая сверхмиссия полузомбированной секты? Мелковато как‑то.
– Дальше в нашем выпуске новости спорта и погода…
Бурцев глянул на часы и ругнулся. Выключил «ящик». И забыл о «тевтонах».

Глава 1

Василий Бурцев терпеть не мог опаздывать. И вот пожалуйста – опаздывал. Причем опаздывал здорово: штрафной рюмки у Ворона точно не миновать, а рюмочки у именинника – не дай бог!
Он уже свернул с освещенной улицы в Нижний парк – темный и мрачный, забытый богом и муниципальными властями. Место регулярных утренних пробежек сейчас производило гнетущее впечатление.
Поговаривают, будто в годы войны где‑то под центральной аллеей находился бункер с разветвленной системой ходов, охранявшийся элитным подразделением «СС». Немцы, захватившие город в 41‑м, располагались здесь всерьез и надолго. Пленные рыли землю сутки напролет, потом их расстреливали. Обычная практика при возведении секретных объектов. А во время наступления Красной армии наши бомбардировщики поработали тут от души.
Среди воронок, обломков бетона и искореженного металла обнаружилось разбитое основание какой‑то башни. Кладка древняя, очень древняя. Возможно, представляла интерес для археологов. Но шла война… Да и в послевоенные годы было не до раскопок.
Перепаханную взрывами землю кое‑как выровняли, засадили деревьями, закатали в асфальт. Появился парк культуры и отдыха «Нижний». Парк стоит до сих пор, только прежней культуры и отдыха в нем уж нет. Зато есть ржавая ограда, смахивающая на кладбищенскую, фонари‑кобры с пустыми зевами разбитых плафонов, едва различимые дорожки потрескавшегося асфальта. Нижний парк пользовался в городе дурной славой как место сосредоточения шпаны всех родов и мастей. Вот, пожалуйста!.. Крики и глухой стук ударов доносились с центральной аллеи. Вмешаться? Ну, хотя бы посмотреть, что там и кто кого…
Трое бритоголовых с ожесточением пинали армейскими берцами двух тщедушных скорчившихся на земле волосатиков. Частые темные кляксы на асфальте уже размазывались в сплошные полосы.
Бурцев не сразу сообразил, что жертвы – парень и девушка. Только когда один из «хиппарей» вдруг звонко – по‑девчоночьи – вскрикнул от особенно сильного удара, все стало ясно. Трое амбалов против двоих хлюпиков – уже нехорошо, а чтоб ногами да девчонку – вообще беспредел.
Этим вечером Бурцев был без формы. Не идти же на день рождения к Ворону – Лехе Воронцову, сослуживцу по десантуре и лучшему другу – в омоновском прикиде? Значит, рассчитывать на отрезвляющее действие, которое частенько оказывал вид униформы на шпану, не приходится. Что ж, у него и без того есть на что рассчитывать.
Бурцев хрустнул костяшками пальцев. В армии он считался одним из лучших бойцов‑рукопашников, да и теперь, в ОМОНе, при спаррингах редко кому удавалось достойно противостоять ему. Правда, на гражданке Бурцев старался применять свое зубодробительное мастерство как можно реже, но сейчас, похоже, никуда не деться.
Бритые продолжали остервенело обрабатывать ногами своих жертв. Длинные волосы, в крови и грязи, дергались под ударами, словно диковинные метелки.
Честно говоря, Бурцев недолюбливал хиппообразных неформалов, что вечно скитались в дешевых плацкартных вагонах и электричках по своим невнятным делам. Заросшие, встрепанные, грязные, не всегда трезвые… Его, привыкшего к армейской дисциплине и порядку, воротило от демонстративной расхлябанности, маек навыпуск, рваной джинсы и неухоженных косм. Выпендриваются друг перед другом, шокируют окружающих, а ради чего? Мартышкино самовыражение! Когда же они устраивали уличные «концерты», плавно переходящие в банальное попрошайничество, и вовсе становилось тошно. Плохо настроенная гитара, кепка с мелочью, прокуренные голосистые, но отнюдь не музыкальные глотки…
Но этот народец был хотя бы безобиден. В драки не лезли, не дебоширили, скандалов не устраивали – пацифизм‑пофигизм. А вот бритоголовые боевики тевтонов…
Еще один удар. Еще крик.
– А ну, стоять! – рявкнул Бурцев.
Бритоголовые в изумлении оглянулись. Мало кто решался вмешиваться в их дела. Да еще и в одиночку. Да еще и на безлюдных аллеях, куда нынче не заглядывают даже милицейские патрули.
Щуплый паренек, воспользовавшись замешательством противников, вскочил на ноги. Но не задал стрекача, а с нехарактерной для волосатиков яростью вдруг бросился на самого здорового скина, прижимавшего ногой к асфальту девушку. Пацан успел нанести два или три неумелых тычка, но тут же повалился навзничь, сшибленный мощным апперкотом. Хрусткий звук теменной кости о бордюр тротуара – и тишина.
– Ты че, крутой, да?
Слова были обращены вовсе не к поверженному неферу, а к Бурцеву. Амбал убрал ногу с девчонки, стал неторопливо приближаться. Остальные насмешливо скалились. На «хиппарей» бритые внимания пока не обращали. Да те и не предпринимали никаких действий. Парень лежал без движения. Девушка всхлипывала, размазывая по лицу кровавую юшку.
– Да ты знаешь, с кем свя…
Бурцев ударил. Противников слишком много, чтобы предоставлять право первого удара им. А в отличие от волосатика, Василий бил точно. И бил сильно. Бритоголовый здоровяк повалился на асфальт, словно куль с желе.
Один готов!
С остальными пришлось повозиться дольше. Тренированные ребята… Но избитая и зареванная девица неожиданно набросилась сзади на одного из скинов. Нет, она не играла в киношную супергерл, а просто схватила тевтона за ноги. Девчонка жмурила глаза и оглушительно визжала от страха, однако рук не расцепляла целых две или три секунды. За это время Бурцев двумя мощными ударами пробил защиту противника, еще двумя – окончательно разделался с ним. Неоскинхед упал грузно и нелепо. Глубокий нокаут. Бритый череп стукнулся об асфальт подобно огромному бильярдному шару.
Второй готов!
Бурцев успел уйти с линии атаки последнего еще стоявшего на ногах тевтона. Затем сам перешел в наступление. В схватке один на один у скина не было шансов. Вскоре и третий громила распластался поперек парковой аллеи.
… Девчонку била дрожь. Не прекращалось непрерывное скулящее «У‑у‑у».
– Хватит, хватит, успокойся, – Бурцев легонько похлопал ее по плечу. – Ты была молодчиной. Перестань реветь.
– У‑у‑у… Я… мы… эти козлы… у‑у‑у…
Хоть какое‑то подобие членораздельной речи – уже хорошо.
Он отошел от девушки, склонился над ее длинноволосым дружком. Парень все еще находился в отключке. И весь затылок в крови. А вот это совсем нехорошо.
– Как он? – девица словно прочла его мысли.
– Нормально, – соврал Бурцев. – За что это вас так?
Оказалось, за глупость. Влюбленная парочка безденежных волосатиков выбрала для уединения безлюдный парк и задержалась там дольше, чем следовало. Ну, и поплатились ребятки…
Оба стали невольными свидетелями тайного сборища тевтонов на центральной аллее. Случайно подслушали из кустов, как скины готовятся к… «Обряд перехода» – так они это называли, если верить девице. Даже назначили время – ближайшее полнолуние, полночь. Словом, триллер – Хичкок отдыхает.
– Тут, в парке, вроде какие‑то древние развалины были, – сморщила разбитый носик девушка. – Их еще фашисты откопали.
– Были развалины, – машинально кивнул Бурцев.
– Они, эти бритые, говорили, что это основание башни вымершего языческого племени. Ариев, что ли… И если на том месте поставить точную копию другой башни – малую башню перехода, обряд пройдет успешно. Правда, я не врубилась, в чем он заключается. Но у этих уродов такая копия есть. Своими ушами слышала: немцы ее в Польше еще в войну раз добыли. Потом привезли сюда. А эти лысые козлы прошлой ночью ее где‑то достали.
Ага, вот и всплыл музейный экспонат из спецхрана Гиммлера. Значит, трофей имеет польские корни и потребовался он скиновской секте для магических изысков.
– Про башню их вожак рассказывал, – всхлипывая, бормотала девушка, пока Василий пытался про щупать пульс ее патлатому ухажеру. – Он не лысый, как остальные, – с нормальной такой прической, аккуратной. И сам вроде немец. Ну, акцент у него. Его магистром называли. А он всеми здесь командовал – кому где стоять во время обряда, что делать. Бред какой‑то нес про четырех медиумов, про заклинания, про сорок первый год, про эти башни перехода. Типа, раньше такие башни были понатыканы всюду, и до сих пор еще они связаны друг с другом в пространстве и во времени. Ну, как магические порталы в книжках… Чтобы попасть из одной башни в другую, нужна только малая башня перехода, открывающая этот путь. Фашисты даже собирались их как‑то в войне против нас использовать, но что‑то у них там не получилось или просто не успели. А этот, который магистр, грозился весь мир, на фиг, перевернуть при помощи арийских башен…
Бурцев окончательно убедился, что избитый парень не подает признаков жизни.
– Потом магистр приказал кому‑то еще раз проверить все собранные материалы о войне. Ну, той, когда Гитлер и Сталин… Кажется, он должен кому‑то показать эти документы, кого‑то о чем‑то предупредить… – в голосе девчонки вновь прорезались истерические нотки. – Мы испугалась… Думали, они обкурившиеся психи‑сатанисты… Короче, побежали… А у, них по кустам охрана. Ну, и поймали. Магистр приказал нас убрать. Так, чтобы было похоже на обычную драку. Оставил этих трех козлов, а потом…
Девушка осеклась, разглядев в темноте лицо Бурцева.
– Он… – сглотнула слюну, – он…
– В коме, – еще раз солгал Бурцев.
– Так нужна же «скорая»! Срочно!
– И милиция бы не помешала, – буркнул он.
Новенькую «Моторолу» пришлось вытряхивать из нагрудного кармана по частям. Мобильник восстановлению не подлежал: Бурцев все же пропустил пару мощных ударов. Девушка беспомощно хлопала ресницами, глядя на останки телефона.
– Там вон, в паре кварталов от парка, есть бар, – сказал Бурцев, – оттуда можно позво…
Она сорвалась с места, не дослушав. Нырнула в кусты, побежала, прихрамывая, в указанном направлении.
– Куда?! Да стой ты!
Несколько секунд он разрывался между желанием броситься вслед за девчонкой и необходимостью остаться сторожить неоскинхедов. Потом тишину нарушил пронзительный женский вскрик. Где‑то у выхода из парка.
Она лежала навзничь под аркой сорванных решетчатых ворот. Нож вошел в подреберье. Рана – глубокая, рана – опасная.
– Кто? – Бурцев склонился над девушкой, из глаз которой уже уходила жизнь.
– Ма… гистр… – прошептала она. И начала захлебываться собственной кровью.
На день рождения к Ворону Бурцев в тот вечер не попал.

Глава 2

– Ну, и какого тебя понесло в Нижний парк, Василий?
Басовитый голос. Красное лицо с неподъемным подбородком и таким же тяжелым взглядом. Почти пустая пачка сигарет. Переполненная пепельница. Все знакомо. Командир отряда милиции особого назначения при областном ГУВД майор Виктор Пацаев, опершись на громоздкий покоцанный стол, смотрел ему в глаза – сурово, устало и раздраженно, как всегда смотрел на провинившихся подчиненных. Вот только Бурцев никакой вины за собой не чувствовал.
– Просто самая короткая дорога, – пожал плечами он. – Я опаздывал и…
– Понятно, – отмахнулся Пацаев. – А знаешь, куда может завести самая короткая дорога?
Бурцев промолчал, но и взгляда не отводил. Командир небрежно смахнул в ящик стола бумаги, нервно закурил.
– М‑м‑да, история… Волосатика твоего, Бурцев, убили. Затылком о бордюр – и готово. Девицу в реанимацию уже мертвой доставили. Скины исчезли. Пока ты девчонку в больницу сопровождал, ППС‑ники весь парк прочесали. Нигде никого.
– Я собственноручно трех амбалов уложил! Это ж не иголка в стоге сена, можно было и найти.
– Не иголка. Но, значит, плохо ты их укладывал. Встали твои амбалы и ушли. Или помог им кто‑то. Может быть, пришел колдун‑магистр, дунул‑плюнул, тевтоны и поскакали зайчиками, не приходя в сознание?
Бурцев уже жалел, что поведал Пацаеву о рассказе девчонки. А ну как и правда, после побоев она умом тронулась? Магические обряды в полнолуние на месте древних развалин с плясками вокруг загадочного артефакта Третьего рейха… Звучит диковато.
– Нужно попытаться найти тевтонского магистра, – угрюмо проговорил Бурцев.
– Уже ищут. Как всегда – без толку.
– А что насчет тевтонского шабаша? Полнолуние, если не ошибаюсь, не сегодня завтра.
– Сегодня. Этой ночью. Я уже обо всем доложилкому надо. Народ смеется, но обещали послать к парку усиленный патруль для наблюдения. Только сейчас не о том речь. А о тебе, Вася. Меня вот что интересует. На кой ты попер против тевтонов в одиночку? Тоже мне благородный рыцарь! Что, трудно позвонить и подмогу вызвать? Мобильник ведь при тебе был.
Да, тут, пожалуй, прав Пацаев. Надо было сначала сделать один‑единственный звонок, а уж потом… Хотя оставалось ли у него время на этот звонок?
– Вообще‑то там людей убивали, товарищ майор, нужно было действовать…
– Головой прежде всего нужно было думать! Людей‑то ты все равно не спас.
Бурцев сник. И в этом майор тоже прав. Теперь уж на все сто… Блин, жалко девчонку. Да и парня тоже. Молодые ведь совсем, хоть и дурные.
– Или ты кавказец с рынка, чтобы так скинов не навидеть? – продолжал тираду Пацаев. – Лезешь в драку, как…
Майор вдавил куцый окурок в грязную пепельницу, потянул из пачки последнюю сигарету.
– Вообще‑то в моих жилах течет русская и польская кровь, – пробурчал Бурцев, – и татарской тоже накапало немало – отец специально по архивам лазил, родословную восстанавливал.
– Ну, так уйми свой азиатско‑европейский коктейль, пока служишь под моим началом. Корректнее нужно действовать, осмотрительнее.
– Как можно вести себя корректно и осмотрительно с отмороженными беспредельщиками? Ну как?!
Тяжелая майорская ладонь хлопнула об исцарапанную столешницу.
– Значит, так, Василий. Сейчас сядешь писать бумажки. Укажешь все до мелочей. Но впредь… – Палец Пацаева поднялся до уровня его нахмуренных бровей. – Я тебя предупреждаю первый и последний раз: в ОМОНе мне герои‑одиночки не нужны. Геройствовать только на службе, только всем подразделением и только по приказу, понял? А не понял – топай обратно в конную милицию.
… Из кабинета Бурцев вышел смурной. Неплохой человек майор, но чересчур осторожный. Оно понятно: когда пенсия не за горами, рисковать не шибко‑то и захочется. А история в парке – очередная головная боль для Пацаева. Драка с участием омоновца, два трупа. Начнутся, блин, рапорты, отчеты, объяснительные…
– Как дела, командир?
Все отделение в сборе. Ну прямо как на разводе. Лица – насупленные, озабоченные, встревоженные. Переживают.
– Чего майор говорит, Вась?
– В конную милицию гонит.
Лица бойцов поплыли в улыбках. Если речь заходит о конной милиции, значит, не все так скверно. Шутит командир.
Служба в отряде конной милиции, куда после армии занесло Бурцева, долгое время была объектом дружеских насмешек. Да и сам он не мог о ней вспоминать всерьез. В конники пошел по какой‑то самому себе неведомой прихоти. Из‑за неосознанных детских фантазий. Красивой романтики захотелось после армейских будней, что ли… Но романтика быстро кончилась.
Всадников в форме никто всерьез не воспринимал. Использовалась милицейская кавалерия больше для парадного антуража. Те, кому хотелось реальной работы, а не праздничной мишуры, уходили один за другим. Ушел и Бурцев – благо приглашали в ОМОН. «Хоть в седле сидеть научился – и то дело, – усмехнулся майор Пацаев при первой встрече. – Авось где‑нибудь да пригодится».
Омоновцы оживленно галдели, обсуждая стычку в парке.
– Ты это, командир, – услышал Бурцев. – Если скины наезжать станут – только скажи. Руки‑ноги переломаем. И шеи тоже. И пусть Пацаев дурака не валяет.
– Все нормально, парни, – успокоил своих бойцов Бурцев. – Все будет нормально.
Тогда он еще не знал, как сильно обманывает их и себя.

Первая тревожная информация о неоскинхедах поступила около одиннадцати вечера. Патруль, дежуривший у Нижнего парка, сообщил о десятке бритоголовых молодчиков, кучкующихся перед входом. Через четверть часа патруль наткнулся на группку побольше. Эти тоже направлялись к парку. Несколько минут спустя в парк вошли еще два десятка тевтонов. Потом еще… Дело начинало принимать дурной оборот. Поступил приказ подтянуть ко входу в Нижний парк силы ОМОНа.

Оружие Пацаев брать запретил: к парку примыкали жилые кварталы и стрельба здесь крайне нежелательна. Да и не верилось майору, что взвод омоновцев не сможет без табельных стволов разогнать молокососов‑неоскинхедов. Пацаев вообще сомневался в том, что дойдет до серьезной стычки. Ну, а если все‑таки дойдет, для пресечения беспорядков хватит проверенных спецсредств – резиновых дубинок «РД‑73», щитов, наручников и старой доброй слезоточивой «черемухи».
Большинство бойцов были полностью согласны с начальством. В титановых бронежилетах и касках‑«скатах» с прозрачными ударостойкими забралами омоновцы казались себе неуязвимыми и даже радовались возможности наконец‑то как следует обработать «демократизаторами» бока зарвавшимся скинам.
К парку они мчались в ЗИЛе с кунгом и забранными защитной сеткой окнами. Весело мчались – под вой сирен двух милицейских машин сопровождения. По пути возбужденно переговаривались, шутили. Только Бурцев хмуро отмалчивался. Слишком явственно стоял перед глазами тот парень с проломленной головой. И зарезанная девчонка тоже. Похоже все это на объявление войны. Не понятной пока никому, кроме загадочного магистра, но бескомпромиссной и беспощадной, результатом которой будет… Что?
Возникло тревожное предчувствие, что все идет не так. Не так, как представлял себе майор Пацаев. Не так, как представляли эти сидящие в омоновской амуниции ребята. Не так, как представлял он сам. Да еще эта дурацкая башня перехода из гиммлеровской заначки. И полнолуние. И полночь. И непонятный языческий обряд…
Ровно в полдвенадцатого, громыхая обувью, они посыпались из автофургона под бледный лик луны и свет разбуженных сиреной окон многоэтажек. Успели разглядеть проем раздолбанных парковых ворот, густые тени прирученного и вновь заброшенного леса за воротной аркой, хлипкую оградку.
А потом начался ад.

Глава 3

Тевтоны их ждали. А дождавшись, начали действовать. Быстро, решительно, безжалостно. Несколько человек, словно по команде, выскочили из проломов парковой ограды. На бегу распахивали куртки, выхватывали что‑то из карманов и сумок, чиркали зажигалками. Секунда, две… В окна и баки милицейских машин полетели бутылки с горючей смесью. Смесь приготовлена грамотно: автомобили – все до единого – мгновенно полыхнули в ночи гигантскими факелами. Раздались крики обожженных. Начали рваться бензобаки. Взметнувшееся пламя осветило пространство за воротами и оградой парка. И людей. Десятки, может быть, сотни бритоголовых молодчиков двигались на омоновцев.
– Ну ни фига ж себе! Откуда их столько?! – прошептал кто‑то совсем рядом.
– Взвод, вправо, сомкнись! – рыкнул Пацаев.
Ошеломленные, обожженные омоновцы едва успели перегородить щитами улицу позади горящих машин. Мегафонные призывы к тевтонам немедленно разойтись действия не возымели. Майор срывал голос, матюгальник ревел и хрипел в ночи, толпа приближалась. Молчаливая, плотная, насупленная, готовая громить и убивать.
Нет, не толпа. Мало ЭТО напоминает бестолковое человеческое стадо. Опытный глаз Бурцева различал четкие действия слаженных команд. Скины наступали организованно. Пугающе организованно. Определенно, сегодняшняя вылазка не являлась обычными массовыми беспорядками. Уж очень много здесь порядка.
Передние шеренги неоскинхедов были вооружены небольшими дубинками, резиновыми шлангами со свинчаткой внутри и легкими короткими стальными прутьями. Оружие это вовсе не походило на те устрашающие арматурины, которые прежде доставались омоновцам после разгона групповых молодежных драк в спальных районах. Оружие скинов – много короче. Зато действовать в тесноте им сподручнее, да и рука устает меньше. Впрочем, кое‑кто из тевтонов умело поигрывал нунчаками, а кое‑где поблескивали кастеты и ножи.
Скины перестраивались на ходу. Вперед выдвигалась ударная группа из амбалов‑штурмовиков, завалить которых будет ой как не просто. Бритоголовые качки образовали подобие клина, выискивая перед атакой уязвимое место в сплошной стене омоновских щитов.
«"Свиньей" идут, – усмехнулся Бурцев. – Тевтоны – они и в Африке тевтоны». Но вообще‑то сейчас не до шуток. Если скиновский клин пробьет брешь – с ними уже не совладать.
Головы штурмовиков защищали мотоциклетные шлемы и строительные каски. Некоторые нацепили на себя хоккейные щитки – тоже неплохая защита от резиновой дубинки. Чем вооружены задние шеренги – не разглядеть. Наверное, там к бою уже готовятся команды метателей. Если с камнями‑кирпичами – не страшно, а если опять бутылки с зажигательной смесью? Бурцев мельком взглянул на командира. Пацаев был сам не свой.
Ну, еще бы! Это тебе, майор, не демонстрации престарелых коммунистов разгонять. Тут заварушка посерьезнее будет. И удастся ли справиться с тевтонами без оружия – большой вопрос.
Почти все пространство перед парком заволокло густым дымом от горящих машин. По милицейской цепи пробежала дрожь. Монолитная стена омоновских щитов зашевелилась.
Не дойдя двух десятков метров до оцепления, толпа остановилась. Неужто обойдется?
Не обошлось.
Первый камень, вылетевший из дымовой пелены, упал неподалеку от Пацаева. Прогремел взрыв, и майор с перебитыми ногами рухнул на асфальт. Матюгальник откатился в кусты. Рядом повалились еще два бойца ОМОНа.
Так это не камень?! Граната? Вряд ли. Тогда осколками выкосило бы как минимум отделение, да и самим скинам тоже хорошенько досталось бы.
Еще один снаряд вылетел из толпы. Еще взрыв… И опять люди падают, словно кегли… Самодельные бомбы!
Пацаев, которого вместе с другими ранеными ребята пытались оттащить подальше, кричал и матерился. Да, скины умели воевать, раз первым делом вывели из строя майора. Толковая, блин, пошла нынче молодежь. Омоновцы, оставшись без командира, отступали. Еще немного – и строй сломается окончательно. Кто‑го пальнул из обреза. В самом центре оцепления упал навзничь еще один человек с щитом и резиновой дубинкой. Ударопрочное прозрачное забрало «Ската», не выдержав прямого попадания картечи, разлетерось вдребезги. Лицо под ним превратилось в кровавую кашу.
Острие скиновского клина нацелилось в образовавшуюся брешь.
– Мужики, стоим! – заорал во всю силу легких Бурцев. – Стоим!
Вовремя закричал: дрогнувшая было цепь сомкнула щиты. И тут же в них ударила бритоголовая толпa. Стена щитов прогнулась, но сдержали натиск: тевтонская «свинья» разбилась о преграду, остановилась… И стала медленно пятиться обратно!
Бурцев без устали лупил дубинкой – по строительным каскам, мотоциклетным шлемам, лысым головам, по плечам и рукам противника. Тех, кто оказывался слишком близко, просто сшибал щитом, добавлял ногой в голову… Тяжелым берцем – как те трое, что топтали девчонку, только сильнее и профессиональнее. Перешагивая через распластанные тела, шел дальше. Рядом блаженно работали дубинками ребята из его отделения.
Сейчас главное – не останавливаться, не терять контакт ближнего боя, не давать противнику возможности опомниться и перестроиться, иначе – беда. Очухаются, забросают своими бомбочками и бутылками с коктейлем Молотова, расстреляют из обрезов, и уж со второго захода сметут обязательно.
– Дави! – кричал Бурцев. – Дави их!
Омоновская цепь постепенно возвращалась к начальным позициям. Дубинки и щиты оттесняли неоскинхедов за горящие автомобили. Толпа бритоголовых теряла былую организованность, раскалывалась, отступала. Все быстрее, быстрее…
Бурцев вбежал в плотное облако дыма, не переставая молотить дубинкой. Действовать теперь приходилось почти вслепую, задыхаясь от гари. Пара ударов наугад достали кого‑то. Кто‑то еще налетел на щит. Бурцев отпихнул живое препятствие, опрокинул его и наподдал ногой под ребра.
С хриплым кашлем он вывалился из дыма возле парковых ворот, жадно глотнул чистого воздуха. Скины отступали, а омоновцы гнали их в глубь парка. Но недолго. Деревья уже разорвали сплошную цепь щитов, монолитный строй распадался.
– На‑зад! – в горле першило, крик обратился в хрип, Бурцева скрутило в очередном приступе кашля.
Его не слышали. Увлеченные атакой, жаждущие мести бойцы ОМОНа перли вперед. Линия щитов взломалась, начался хаос. Лысые черепа, мотоциклетные шлемы и каски‑«скаты» смешались друг с другом. Увы, милицейских «скатов» было слишком мало. Разрозненные, отбившиеся друг от друга, они теперь выглядели жалкими островками в бритоголовом море. Вновь решающим фактором стало численное преимущество. Уравновесить его могло только оружие, но – спасибо майору Пацаеву – отбиваться приходится дубинками и…
Едкий запах «черемухи» ударил в нос. Эх, поздно, ребятки, поздно. Уже не поможет… Судорожными пшиками из газовых баллончиков ничего теперь не добьешься. Только своих потравите вместе с чужими.
– Пре‑кра‑тить! – прохрипел Бурцев. И его опять нe услышали.
Кто‑то самый сообразительный отчаянно вызывал по рации подмогу. Но когда она еще прибудет, эта подмога? Смогут ли омоновцы, разбросанные по кустам и заросшим клумбам, продержаться? Или сейчас главное вовсе не продержаться, а прорваться? Нет, не назад, а туда, к центральной алее, где за деревьями мелькнул слабый огонек. Там вокруг костра стоят люди. Немного – с полдесятка. Странные смутные тени вкачиваются в трансе и не обращают ни малейшего нимания на бедлам у парковых ворот. Бурцев оскалился. Ох, не просто так встали скины живой стеной у входа в парк. Что‑то они защищают, что‑то оберегают, подставляя под удары «демократизаторов» бритые черепа. Что именно? Языческие пляски на месте древней магической башни – вот что! Ну ладнонько, тогда и мы потанцуем! Тем более что ублюдка магистра наверняка следует искать сейчас именно на этих танцульках.

Глава 4

В десантуре и ОМОНе учили не только со свистом рассекать воздух руками и ногами, но и быстро передвигаться в тяжелой амуниции. Сжав зубы – все равно от хриплых криков толку уже не будет – Бурцев кинулся вперед. Через кустарник, через клумбы, через разбитые остовы скамеек… Бежал к огню на центральной аллее, уворачиваясь, пропуская удары, не отвечая на них.
Скины не успели должным образом отреагировать на этот внезапный маневр – они слишком уверились в своей победе. Рассеянные омоновцы либо занимали круговую оборону, встав спинами друг к другу, либо пятились прочь из парка.
Несколько неоскинхедов бросились наперерез Бурцеву, но поздно… Он отбил щитом дубинку одного боевика, вырвался из цепких рук другого, уклонился от схватки с остальными. У него сейчас другая цель. Гораздо более важная. Магистр, мать его так!
Запущенные заросли боярышника, окаймлявшие центральную аллею, он даже не перепрыгнул – просто перекатился по ним, смяв кусты бронированной спиной. Сзади – в темноте – дико взвыли, но вой этот потонул в общем гуле паркового сражения. Бурцев мельком оглянулся. Странно – его больше не преследовали. Тевтоны стояли в нескольких шагах и не предпринимали никаких попыток остановить одинокого омоновца.
Непосвященным рядовым членам странной группировки запрещено приближаться к ритуальному пространству, на котором творит свой дурацкий обряд гуру‑магистр? Пресловутое табу в действии?! Что ж, мракобесие скиновской секты весьма кстати.
За боярышником вдоль центральной аллеи выстроились декоративные ели. Декором от них, правда, давно не пахло, но обломанные ветки были еще достаточно пышными, чтобы укрыть в своей тени человека, так что Бурцев незамеченным добрался туда, где происходило главное действо этой ночи.
Их было пятеро – четверо в мешковатых черных балахонах и один – в мундире офицера Вермахта с папкой, распухшей от бумаг. Их светловолосых голов, в отличие от гладких черепов рядовых скинов, не касалась бритва. Глаза закрыты, лица сосредоточенны.
Между четырьмя в черном и одним в мундире горел огонь.
Вблизи костер, разложенный на асфальте, выглядел весьма странно. Лунную ночь жгла не беспорядочная куча дров, а некая надпись, аккуратно выложенная из палочек‑факелов, пропитанных горючим расгвором. Буквы… Нет, скорее, цифры. Точно – цифры! Квадратные, угловатые, словно на электронном табло: 1941, потом багровела точка и снова цифры: 03. Опять точка. И еще две цифры, выведенные пламенем: 15. Что бы это значило? 15 марта 1941 года?
Четыре балахонистые фигуры, выстроившись в линию, невнятно бормотали заунывный речитатив. Покачивались в такт словам. Зомбированные, загипнотизиро‑ванные или просто вконец обкурившиеся, они не намечали ничего и никого вокруг.
«Четыре медиума, магистр, заклинания…» – Бурцев вспомнил рассказ зарезанной тевтонами девчонки. Еще она говорила о выкраденной из музея «башне перехода»…
Башенка – тут. На асфальте у ног униформиста в немецком мундире. Она то ли отражала свет огня, то ли сама светилась изнутри… Может ли склеенное каменное крошево что‑либо отражать? И тем более, может ли камень светиться?
– Мы готовы, магистр… – слаженно и глухо, будто команда чревовещателей, проговорили четверо в черных одеяниях. Медиумы не вышли из транса, не подняли век, не перестали покачиваться.
– Открыть глаза! – приказал тот, кого они назвали магистром. – Смотреть в огонь!
Голос тихий, но повелительный. Действительно, чувствуется легкий немецкий акцент. Кстати, и внешне бросается в глаза явное подражание Гитлеру: маленькие усики, вылизанный пробор, аккуратная метелка недостриженных волос на лбу. Да, сходство было, но какое‑то гротескное, карикатурное, что ли. Типаж у магистра не тот. Впрочем, команда новоявленного фюрера этой комичности, похоже, не замечала.
– … в огонь!
Глаза медиумов послушно распахнулись. Бурцеву было хорошо видно, как в расширенных зрачках бьются языки пламени‑цифры. Глаза застывшие, оцепеневшие, невидящие. Никто даже ни разу не сморгнул.
– Смотреть в огонь! – повторил тевтонский магистр. – Отстраниться от всего, что происходит за вашими спинами, выбросить из головы суетные мысли и образы, отринуть желания, сосредоточиться на дате обратного перехода. От вашей ментальной силы в момент моего прикосновения к башням зависит и прошлое, и настоящее, и будущее. Только цифра, которую вы видите сейчас, должна гореть перед вашим взором. Только она и ничего более. Мы слишком долго шли по следу малой башни, мы слишком долго ждали, чтобы сейчас упустить свой шанс. Магия огня, чисел, полной луны и древние знания племени ариев, строивших на своем пути башни перехода, да помогут нам. Хайль!
Медиумы замерли. Только чуть качнулись в последний раз складки их длинных черных одежд – и люди обратились в живой камень.
Теперь глаза открыл сам магистр. Но он смотрел не на огонь – на башенку. Свет от нее расходился по старому треснувшему асфальту, будто круги на воде. Или на самом деле сияние шло из‑под земли – от древних развалин? Светящаяся окружность напоминала люк, готовый вот‑вот распахнуться.
Магистр тевтонов медленно опустился на колено, нагнулся, протягивая одну руку к светящемуся асфальту, другую – к таинственному артефакту. По мере приближения его дрожащих пальцев в черной перчатке свет пульсировал все сильнее.
А вот этот фокус Бурцеву не нравился. Чем бы там ни тешился магистр в гитлеровском мундире, пора ему помешать. Когда Бурцев выскочил из укрытия, ни один из медиумов не шевельнулся. Все четверо по‑прежнему тупо пялились на огненные цифры. Отстраниться, выбросить, отринуть… Дисциплинированные люди в черном выполняли приказ вожака.
Одним прыжком Бурцев перемахнул через костер. Чуть‑чуть не рассчитал – правая нога все же угодила в огонь. Что‑то хрустнуло под подошвой, вверх взвился сноп искр. Молодчик в мундире оглянулся. Лицо под высокой тульей эсэсовской фуражки скривилось от ненависти и ужаса. Отдернув руки от башенки, магистр пятился прочь из сияющего круга на асфальте. Бурцев уже выдернул ногу из огня. Штанина, к счастью, не занялась, а вот аккуратно выложенная цифирь – растоптана. Досталось второй конструкции слева – девятке. Горящая палка, составлявшая нижний край ее «кольца», откатилась к самому основанию. Забавно… Бурцев, сбив один огненный узор, тут же невольно создал другой, превратив «девять» в «два». На застывших в трансе медиумов эта перемена, впрочем, не произвела ни малейшего впечатления. Они глазели на огонь все так же сосредоточенно, не моргая.
Зато человек в мундире взвыл, яростно взмахнул руками, истерично дернулся и вот теперь действительно стал похож на беснующегося фюрера. Толстобокая папка с бумагами выпала из пальцев магистра, раскрылась, на асфальт посыпался ворох документов. Мелкий печатный шрифт, кажется, немецкий, карты, схемы боевых действий…
Ладно, потом разберемся! Сейчас Бурцева куда больше занимала миниатюрная башенка и светящаяся под ней окружность. Он, между прочим, находился в самом центре странного круга. И желал поскорее покончить со всей этой чертовщиной. Хоть и музейная вещичка перед ним, но… Бурцев взмахнул дубинкой.
– Найн! – отчаянный крик магистра сорвался на визг.
Под упругим увесистым концом «демократизатора» сияющая башня разлетелась на куски. И взорвалась вместе с асфальтом. «Люк» не открылся – он рассыпался, ударил этой россыпью в лицо. Еще одна бомба, раложенная в похищенный экспонат?!
Бурцев инстинктивно прикрылся щитом. И оглох. И ослеп окончательно. Яркая вспышка, взрывная волна и туча осколков сбили его с ног. Последнее, что он видел, была трещина, пробежавшая по прозрачному забралу «Ската».

Глава 5

Очнулся Бурцев в ту же секунду. Так ему показалось. Где‑то на периферии сознания промелькнуло сожаление о разбитой башенке. Все‑таки музейный экспонат, как ни крути. Наверное, уникальный, наверное, представляет какую‑никакую ценность, а он ее так вот лихо – дубинкой, да вдребезги. Потом Бурцев открыл глаза. Смутное чувство вины пропало. Возвращались другие чувства.
Да, пожалуй, не секунду он был в беспамятстве. Отключился в полночь, а сейчас над ним дневное небо.
Бурцев лежал на спине. В антрацитово‑черной, щедро разбавленной лужами жирной грязи. Редкие облака плыли по изумительно чистому небосклону. И что же не так? Что?! Облака необычайно красивы. Взбитый зефир, залитый в причудливые формы. Жаль, нельзя так вот лежать и восторгаться ими всю оставшуюся жизнь. Пора спускаться на грешную землю.
Проклиная неудобный броник и рискуя глотнуть ненароком отвратительной жижи, Бурцев тяжело перекатился на бок. Внизу хлюпнуло, чавкнуло. Ну и мерзость… В Нижнем парке ничего подобного не было.
Он встряхнул головой. Вроде все на месте – и голова, и шлем с треснувшим забралом. Руки‑ноги тоже в порядке. Правая кисть все еще судорожно сжимает дубинку. Потребовалось некоторое усилие, чтобы расцепить собственные пальцы. На левой руке, как и прежде, болтается щит. Только вот в ушах шумит. И ощущение – странное, неприятное. Незнакомое.
Все‑таки случилось что‑то… Что‑то особенное, чего быть не должно. И не с кем‑нибудь, а именно с ним случилось – с Василием Бурцевым.
Контузия?
Блуждающий взгляд вырвал деревянное колесо, чуть ли не по самую ось увязшее в чавкающем киселе. И еще одно колесо… Такое же перепачканное. Всего колес было четыре, а над ними возвышалась заляпанная… повозка, что ли? Ну и бред! Не на телегах же их атаковали скины! И куда подевался асфальт, о который его чуть не размазало взрывом. И почему в голе зрения до сих пор не попали парковые деревья. Где ребята из его отделения? А непроглядный дым, от которого было не продохнуть?
Он вновь – обессиленно и со смачным плюхом откинулся на спину. Таких «куда», «почему» и «где» казалось много, слишком много. Достаточно, чтобы сделать определенные выводы. И Бурцев их сделал.
– Нет, Васек, не надейся, никакая это не контузия. Тут дело посерьезнее будет. Психическое расстройство чистой воды – вот в чем фишка. Галлюцинации. Реактивный психоз или что там еще… Хорошенько же тебя шандарахнуло. В город, наверное, уже войска вводят, а ты лежишь посреди Нижнего парка да блаженствуешь – облачка считаешь. Дослужился, блин… Уж лучше бы на парадных лошадках катался в конвой милиции.
Откуда‑то доносился отдаленный гул, похожий на шум голосов. Слабое эхо реальных событий, которое кце улавливает его травмированный мозг, или очередная галлюцинация – слуховая? Выяснить можно только одним способом. Ухватившись за ближайшее колесо, Бурцев начал подниматься.
Получилось не сразу: руки срывались с осклизлого дерева, жирное чавкающее месиво облепляло ноги. Отвратительная правдоподобность – совсем уж не по‑галлюциногенному. Но придать себе вертикальное положение сейчас наипервейшая задача. Валяться в луже, как ни крути, – занятие, более подходящее для свиней.
Ноги наконец обрели былую крепость – он встал. И едва удержался от соблазна немедленно плюхнуться обратно. Бр‑р‑р! Ударивший из‑за телеги свежий ветерок тоже не казался плодом больного воображения.
После влажной грязевой ванны он студил вполне ощутимо. До слез из глаз.
Бурцев поежился. Прямо скажем – не Африка. Но когда успело похолодать? Или пока он был в отключке, его зачем‑то переправили в другую климатическую зону? Что тут за странный сезон? Слякотная зима? Поздняя осень? Или… Бурцев проморгался, смахнул вышибленные бодрящим ветерком слезы и смог наконец как следует оглядеться вокруг. Весна! Причем в полном разгаре.
Ничего хотя бы отдаленно напоминающего Нижний парк. Все иначе. Больше, чем просто иначе. Справа – речушка. Слева – набухшая почками рощица, переходящая в густой лес. Сзади – холм, там сквозь стаявший снежок уже пробивается молодая травка. Впереди – еще холмик, поменьше. Идиллическую картину портила только расквашенная множеством колес дорога. Жирной черной змеюкой она сползала с одной возвышенности и, мудрено извиваясь, поднималась на другую.
На обочине валялись камни, скатившиеся в незапамятные времена с какого‑то из холмов. Нет, не камни даже – огромные выщербленные глыбы, этакие неподъемные кубики для неведомого циклопического сооружения. Или все‑таки ведомого? Опять пресловутые башни перехода?
Бурцев стоял аккурат меж двух холмов, на краю пестрого притихшего табора. Повозки, брошенные на дороге, сгрудились в беспорядочную кучу. Неказистые груженные каким‑то барахлом крестьянские телеги. Впрочем, выделялась среди них одна – в авангарде изломанной колонны. Крытая, яркая с высокими деревянными бортами, расшитая и размалеванная невесть чем. Орлы, что ли? Или грифы? Нет, все‑таки орлы – с короной и распростертыми крыльями. Белые коронованные орелики на красном фоне.
Сзади – опущенный полог медвежьей шкуры, спереди – место для возницы. Нет, не карета, конечно, но явно побогаче остальных повозок. И лошадки впряжены – загляденье – не то что полудохлые клячи вокруг. Целых четыре здоровых ухоженных и сытых коняги. Двух из них – пегую и гнедую – можно хоть сейчас под седло ставить.
Кстати, это средство передвижения, в отличие от других телег, охранялось: Бурцев приметил пару вооруженных стражей. Но чем вооруженных! Диковинные топоры на длинных рукоятях и с широкими лезвиями. Дрова такими рубить – замаешься, а вот голову снять с плеч – запросто. Прямо‑таки музейные боевые секиры. Но если б только они…
Оба охранника в кольчугах. На головах – стальные шлемы‑шишаки, вроде «Ската», только без матерчатой обшивки. У каждого – по большому четырех угольному щиту в левой руке: добротная деревянная основа, обитая толстой кожей и усиленная металлическими полосами. Такой щит мало в чем уступит омоновскому.
Стоп… Топоры? Кольчуги? Шлемы? Щиты? Это что же такое получается, господа хорошие?! Кино тут снимают, что ли? Или в самом деле… тихо шифером шурша, едет крыша не спеша? В киношную версию происходящего хотелось верить больше. В собственное сумасшествие не хотелось верить совсем. Но все шло к тому. Или к башням перехода? Мысли о них настойчиво лезли в голову. Бурцев так же настойчиво гнал из памяти дикую сцену в парке. Подумаешь, полная луна! Подумаешь, бормочущие медиумы! Подумаешь, светящийся круг на асфальте…
Глубокий вдох. Помогает от паники – проверено, а сейчас главное – не запаниковать. Второй вдох, третий… Дышал он до полного кислородного одурения.
Потом как следует ущипнул себя. Больно! Страх перед осознанием своего безумия ушел. Вопросы остались.
Самый важный из них: если все это действительно затеяли киношники, то на кой им понадобилось вывозить из Нижнего парка потерявшего сознание милиционера? Чтобы в качестве декорации бросить в грязь под колеса допотопной телеги? Хороша, блин, декорация: боец ОМОНа в историческом фильме. Или тут «Янки при дворе короля Артура» на новый лад снимают? Сейчас и не такие извраты в моде. Но все равно… Киношники, даже самые что ни на есть авангардные, не рискнули бы топить сотрудника милиции в грязи. Дождались хотя бы, когда он придет в себя, объяснили, что к чему…
Бурцев с трудом оторвался от ряженых стражников. Нет ли тут граждан в более приличной и привычной глазу одежде? Должны же где‑то поблизости ошиваться режиссеры, ассистенты, операторы, осветители, девочки‑мальчики на побегушках и прочая суматошная братия, без которой не обходится ни одна съемка.
Братии не было. Нигде. Не было и камер. И машин с горделивыми кинокомпанийскими надписями вдоль бортов. Зато массовочку сюда нагнали – не хухры‑мухры.
Кроме двух воинов со старинными боевыми секирами, в поле зрения то и дело попадался убогий народец. В телегах среди замызганных тюков тихонько копошились женщины с детишками, которых Василий по ошибке тоже принял поначалу за невзрачные баулы. От поклажи веяло нищетой, от детей – болезнями и голодом, а худые изможденные женщины в перепачканных драных одежках глядели заплаканными невидящими глазами. Притихшие, настороженные, испуганные, выжидательно молчаливые статисты в телегах – все, от мала до велика – играли свою роль великолепно, правдоподобно. Даже холодок по коже. И не в гриме, не в актерском мастерстве дело. Никакой гример и никакое сценическое искусство не способны заставить актеров преобразиться в такое. Особенно детей.
Бурцеву стало тревожно. Есть подозрение, что вовсе не киношное лицедейство его окружает, а кое‑что пореальней. Удручающе‑давящая атмосфера странного табора слишком осязаема. Жутковатое здесь снималось кино. Кино без камер и режиссеров. Кино, где даже за кадром актеры играют ТАК… живут ТАК… Кино ли?!
Но какого тогда, спрашивается, здесь происходит? Не толкиенисты же и не члены клуба исторической реконструкции довели своих жен и детей до такого состояния, чтобы создать соответствующий антураж для очередных игрищ. И еще вопросик: куда подевались мужики? Кроме тех двух грозных типов с топорами, Василий пока их не видел. Но слышал отдаленный гомон мужских голосов.
Он обошел несколько телег. Ага, вот они, голубчики! Столпились у реки, обступили какого‑то всадника и орут, орут почем зря. Приветствуют, что ли?
Простолюдины – вероятно, крестьяне‑землепашцы, составляли подавляющее большинство шумного собрания. Но изредка среди грязных овчинок и волчьих полушубков мелькало железо: кольчуги, кожаные рубахи с нашитыми бляхами, стальные шлемы, копья, щиты, топоры, боевые цепы…
«Башня перехода», «Башня перехода», «Башня перехода», – упрямым дятлом стучало в голове. Бурцев начал догадываться о сути произошедшей перемены.
И догадки эти ему не нравились.

Глава 6

Бред! Сумасшествие! Безумие!
Отнюдь… Все не так уж и неправдоподобно, если спокойно, без паники и материалистической предвзятости осмыслить то, что с ним произошло. Итак, таинственное сборище тевтонской секты. Светящаяся аномальщина в парке, посреди которой он оказался. И не просто оказался, а прикоснулся к ней, пусть даже не руками, а дубинкой…
Что еще? Магистр неоскинхедов, вырядившийся в форму гитлеровского офицера с охапкой бумаг. Если верить подружке хиппаря, это было полное досье о ходе Великой Отечественной войны. И горящие в ночи цифры, еще на аллее парка, вызвавшие у Бурцева ассоциацию с 1941 годом…
Все случилось там, где некогда возвышалось древнее строение. Большая башня перехода, надо полагать, основание которой раскопали гитлеровцы? И на этом самом месте Бурцев разнес «демократизатором» малую гиммлеровскую башенку, похищенную сектантами из музея. Вот и открылся портал, способный перенести человека не только в пространстве, но и во времени.
Та девица из парка говорила, что магистр собирался кого‑то о чем‑то предупредить. Теперь можно догадаться – кого и о чем. Если предположить – просто предположить в порядке бреда, что некий посланец из будущего, знающий все нюансы неудачной для Германии военной кампании в России, сообщит обожаемому фюреру о предстоящих сражениях во всех подробностях… И если слова такого «пророка» будут приняты на веру… Елки‑палки, да ведь подробная информация стоит дороже всей шпионской сети Вермахта. Она действительно способна изменить ход истории. Но главарь сектантов‑скинов в прошлое так и не попал. Вместо него туда отправился случайный хрононавт из ОМОНа.
Все сходится, кроме одного. Ведь, по идее, его, Василия Бурцева, тоже должно было забросить в 41‑й!.. Так ведь и забросило! Только не в 1941‑й, а в 1241‑й. Забыл, что ли, как ногой «девятку» на «двойку» исправил? Забыл, что медиумы – помощники магистра – даже глазом не моргнули. Вот и обживайся теперь, Васек, в тринадцатом веке.
Захотелось взвыть. Эх, правильно говорил Пацаев: головой сначала надо думать, а уж потом действовать. Бурцев шагнул вперед – к возбужденной толпе, которая казалась ему сейчас пострашнее скинов. Никогда раньше он не передвигал ноги с таким трудом. И дело вовсе не в грязи, облепившей омоновские берцы. Не только в ней.
С телег на Бурцева встревоженно поглядывали женщины и дети, а вот мужики у реки его пока не замечали. Когда люди стараются переорать друг друга, они редко замечают, что происходит вокруг. А ор над речушкой Стоял несусветный.
– … Хенрик Побожны!.. Хен‑рик По‑бож‑ны!.. – с трудом разобрал Бурцев отдельные слова. – … Ксьяже Вроцлава!
Язык похож на русский. Видно, братья славяне глотки дерут. К болгарам, что ли, попал? Или нет, скорее к полякам. Да, точно к ним. Музейная башенка‑то была из Польши. Если он что‑нибудь в чем‑нибудь понимает, то похищенный скинами экспонат представлял собой уменьшенную копию того самого сооружения, останки которого лежат теперь выщерблен‑ными и вросшими в землю глыбами вдоль дороги.
Польша, значит? Вот так сюрприз! Особенно для того, кто по польски кроме «пся крев» ничего и не знает, даром что в роду у Василия поляков – не намного меньше, чем русских.
И тут произошло нечто.
– Слава Генриху Благочестивому! – провопил кто‑то. – Слава сиятельному князю Вроцлава!
У Бурцева перехватило дыхание. Это невероятно, но он начинал понимать кричавших. Теперь не было нужды напрягать слух, вычленяя отдельные слова и догадываясь о смысле остальных. Пробуждение генетической памяти? А почему бы и нет? Кому известно, что происходит с человеком, угодившим в далекое прошлое? В прошлом он ведь не совсем тот человек, что был прежде. Точнее, позже… Тьфу, голова идет кругом. Фантастика! Да, генетическая память – вещь сильная. Бурцев даже не ощущал забавного инородного акцента, будто сам всю жизнь говорил исключительно по‑польски. Говорил? Кстати, хорошая идея… Не мешало бы проверить.
На всякий случай он прикрылся щитом и слегка похлопал резиновой дубинкой по спине человека в простеньком крестьянском тулупе. Только‑только извлеченная из лужи «РД‑73» оставила на чужой спине отчетливые следы гуталинового цвета. Крестьянин не рассеялся, как подобает бесплотному призраку, но и не отреагировал на приглашение к беседе – слишком уж надрывался криком, сердечный. Бурцев тряхнул его за плечо – хорошенько тряхнул, украсив тулупчик незнакомца отпечатком грязной пятерни. Тот наконец соизволил повернуться. Рыжие волосы, раскрасневшееся веснушчатое лицо, туповатые, но и хитрющие глазенки, щербатый рот, распахнутый в дурацкой улыбке… Ох, и рожа!
Улыбка, правда, уползла в раззявленную от удивления пасть, как только рыжий взглянул на Бурцева. Ну, не вписывался боец ОМОНа в местный колорит, что поделаешь. Вспомнился непристойный анекдот об омоновце, который поутру случайно увидел себя, родимого, при полном вооружении в зеркале и обгадился. Сюрпризы ассоциативного мышления, однако…
Мужичок менялся со скоростью хамелеона, почуявшего опасность. Шапка – долой. Спина – в три погибели.
– Чего желает пан?
А приятно, когда тебя величают паном, да еще с таким подобострастием. Совсем не то, что полупрезрительное «гражданин начальник» от уркаганов и дебоширов. Но больше Бурцева обрадовало другое. Понимает! Он их в самом деле понимает! А вот уразумеют ли они его?
– Кто этот Генрих, из‑за которого здесь столько шума?
У крестьянина челюсть отвисла до совсем уж невообразимых пределов. М‑да, для членораздельного ответа такая варежка явно не годится.
Он повторил свой вопрос еще раз – медленно и по слогам. Без особой, впрочем, надежды на успех: – Кто‑есть‑Ген‑рих?
Гримаса глубочайшего недоумения не покидала лица поляка.
Не понимает. Жаль. Не такая уж крутая штука эта енетическая память, раз действует в одностороннем орядке. Бурцев уже отвернулся от мужичка, когда розвучал запоздалый ответ.
– Генрих Благочестивый, – озадаченно пробормотал поляк, – князь Вроцлава, властитель Силезии, сын Генриха Бородатого и добродетельной Ядвиги, самый могущественный из всех польских князей. Пан Генрих собирает войска для защиты христианских земель от набега язычников, а мы его славим как можем. Мы ведь всего‑навсего мирные землепашцы, несчастные беженцы. Воевать не обучены, но если ужно воздать хвалу благородному пану, так это завсегда пожалуйста.
Бурцев попытался растормошить память. Увы, безупешно. История Польши никогда не была его коньком.
– И от каких же язычников вы спасаетесь?
– Известно от каких – от богопротивных тартар, – поляк закатил глаза и затараторил, как по писаному. – Народ сей выпущен из адовых пещер на далеких островах нам на погибель, за грехи наши. Сами они подобны диким зверям и питаются человечиной. А кони их быстры и не знают усталости. А доспехи прочны настолько, что…
Достаточно. Пока достаточно. Главное уже известно.
«Генрих Благочестивый, самый могущественный из польских князей…» Значит, сто пудов – Польша. «Тартары», надо полагать, – это татаро‑монголы, дорвавшиеся до старушки Европы.
– Какой нынче год? – оборвал Бурцев бесконый словесный поток говорливого собеседника.
– Чаво? – глаза рыжего чуть не выкатились изорбит.
– Год, спрашиваю, какой?
– Так это… тысяча двести сорок первый от Рождества Христова. Или если пану угодно – шесть тысяч семьсот сорок девятый от сотворения мира. Подумав немного, поляк добавил: – Весна у нас нонче, март месяц.

Глава 7

– Тяжкое испытание, лихая година… – снова скулил крестьянин, но его вдохновенный экстаз плакальщика‑одиночки уже иссякал. Теперь в глазах поляка появилось ответное любопытство. Что ж, все естественно: нечасто, наверное, на местных слякотных дорогах встречается грязный по самые уши тип с резиновой дубинкой «РД‑73», в бронежилете, помеченом надписью «ОМОН», и потерявший к тому же во времени.
Бурцев глянул поверх голов. Среди столпившихся землепашцев и воинов он выделялся высоким ростом. Людишки в Средние века все же мелковаты для бойца отряда милиции особого назначения из третьего тысячелетия.
Как он и предполагал, оркестром многоголосых глоток дирижировал всадник в самом центре взбудораженного собрания. Уверенная посадка выдавала в нем прекрасного наездника. А пятна свежей грязи которой верховой был заляпан сзади по самую верхушку куполообразного шлема с железной полумаской свидетельствовали о недавней быстрой скачке. Бурцев не расслышал толком слов всадника, но прекрасно видел, как взметнулась вверх рука в кольчуж перчатке, – и тут же очередная волна славословя адрес Генриха Благочестивого прокатилась по толпею
– Это и есть тот самый князь Генрих? – поинтересовался Василий у своего рыжего гида.
Как‑то не очень вязалась с княжеским титулом одинокая фигура всадника в неброских доспехах и грязном плаще.
– Нет, конечно! – почти возмутился крестьянин.
Былое благоговение к незнакомцу с щитом и дубинкой сразу улетучилось. Бурцев вдруг осознал, что и паном его уже не называют. Наверное, рыжий вовсе не так прост, как кажется, – у поляка хватило смекалки сообразить, что Бурцев не местный. Чужакам здесь, видимо, почет и уважение оказывать не привыкли. По крайней мере, простолюдины. А без почета‑то какой же ты пан?
Ладно, мы люди не гордые. Потерпим, лишь бы этот конопатый продолжал говорить. Информация сейчас нужна, как воздух.
И конопатый продолжил, кивнув на всадника:
– Это один из посланников Генриха Благочестивого. Предлагает нашему обозу укрыться во Вроцловской крепости, а людей зовет в ополчение при княжеском войске. Только зря старается. Глотку подрать во славу князя – это одно, а биться с племенем Измайловым – совсем другое. Никто ни свою семью, ни скарб сейчас не бросит. Крепостям мы не доверяем – их тартары берут одну за другой. Авось, в лесах поспокойней будет. Тягаться же с язычниками на поле брани никак невозможно. Уже усвоили по Малой‑то Польше. Из тех земель ведь бежим в Силезию. Нет, мил человек, если Панове хотят – пускай сами свои головы кладут. А я отойду да в сторонке обожду. Никогда оружия в руках не держал и впредь брать не намерен. Не для того рожден.
– А эти, – Бурцев указал на редких вооруженных воинов в толпе, – тоже не пойдут за князя биться?
– Кнехты‑то? – поляк пожал плечами. – Может, и пошли бы. Им, как и рыцарям, война – мать родна. Да только панночку свою охранять должны. Знатная, говорят, особа – она тоже от тартар спасается. Видишь повозку впереди – ту, что побольше и покрасивше, с орлами на бортах. Ну, где два кнехта с топорами пристроились. Вот там панночка и едет. Пока мы вместе с ней и с ее охраной, у обоза, почитай, тоже какая‑никакая оборона, а имеется. В общем, молим Господа, чтобы и впредь благодетельница не отказывала нам в защите.
Про благодетельницу сейчас неинтересно. Бурцев сменил тему:
– И много у князя Генриха таких посланников?
Словоохотливый крестьянин уважительно присвистнул. Точнее, издал беззубым ртом неубедительную имитацию свистообразного звука.
– Цельная армия. Гонцы разосланы по всей Силезии и дальше – в другие княжества – в Великопольские и Малопольские земли, в Куявию и Мазовию. К Чешскому королю и Тевтонскому магистру – тоже посланцы отправлены. Ты что, даже этого не знаешь? И откуда ж ты такой взялся, мил человек? Чего‑то не припоминаю, чтобы ты шел с нашим обозом.
– О‑о‑о, – насмешливо протянул Бурцев, – взялся я издалека. Ни тебе, ни твоему обозу туда ни в жизнь не добраться.
Прокол! Он осекся, взглянув на внезапно переменившееся выражение лица собеседника. Или с юмором у того были серьезные проблемы, или…
Теперь в глазах поляка – страх вперемешку с ненавистью. Страх и ненависть – гремучая смесь. Чрезвычайно опасный коктейль. Бурцев на всякий случай отошел в сторонку. Редкозубый землепашец с хитрыми злющими глазками ему совсем разонравился. Знал он эту породу – такие способны на любую пакость. Особенно когда чувствуют за собой силу. Сила же сейчас была как раз на стороне поляка. Он у себя дома, он среди своих, он в курсе всех дел, а вот пришелец из будущего пока мало что смыслит в происходящем. Так что ссора пришельцу ни к чему. Тем более ссора по пустякам.
Рыжий позабыл о проявлении верноподданнических чувств, коим с такой самоотдачей предавался до разговора с Бурцевым. Крестьянин вытаскивал из толпы таких же малоприятных, как и он сам, овчиннотулупных типов, что‑то втолковывал им. Украдкой кто‑нибудь из угрюмых землепашцев нет‑нет да и бросал мрачный взгляд на чужака. Пожалуй, самым разумным в сложившейся ситуации – потихоньку, не спеша покинуть разгоряченное собрание.
Бурцев сделал шаг в сторону спасительной рощи. Прочь с этого крикливого базара!
– Куда?! – чьи‑то пальцы вцепились в рукав. Давешний рыжий‑конопатый знакомец!
– Пусти!
– Нет уж, тартарское отродье! Яцек своего не упустит! Я за тебя еще награду получу.
Тартарское отродье? Ну, и дурак же ты, Яцек!
– Пусти, говорю! – Резким ударом Бурцев сшиб с рукава цепкую пятерню. Бил рукой – не пускать же сразу в ход дубинку против безоружного. Удар не очень сильный, просто предупреждение. Поляк предупреждению не внял.
– Держи его, ребя! – завопил он благим матом. – Хватай пса!
«Ребя» налетели неуклюже, толпясь и мешая друг другу.
Щитом Василий оттолкнул одного, повалил второго… Но когда кто‑то из нападавших повис на щите, а остальные попытались живым тараном завалить и затоптать противника, пришло время для доброго старого «демократизатора».
Бурцев старался не особо свирепствовать, и все же глухие смачные удары резиновой дубинки наверняка привели бы в ужас правозащитников всех мастей. Крича и стеная, землепашцы из ватаги Яцека один за другим отпрыгивали, откатывались, отлетали от крутившегося волчком одинокого противника со щитом и резиновой дубинкой.
Вообще‑то в ОМОНе их обучали орудовать спецсредством «РД‑73» в цепи или с напарником. Грубо, просто, но эффективно: взмах – удар, взмах – удар. Бить по очереди, только сверху вниз или чуть наискось. Поперечными ударами не увлекаться. Четких инструкций на сей счет не писано, но имелся достаточный опыт: неоднократно проворная жертва уклонялась от такого удара, и тогда резиновая дубинка сбивала с ног стоявшего рядом сослуживца.
Однако порой находились инициативные упрямцы, которые просто «из любви к искусству» или руководствуясь нехитрым жизненным принципом «авось пригодится» осваивали «демократизатор» в качестве оружия одиночного боя. Василий был одним из таких мастеров.
«Тебе, Бурцев, после конной милиции только фехтования не хватало», – неодобрительно ворчал Пацаев, наблюдая за его упражнениями.
Майор постоянно твердил подчиненным: омоновец, как и любой мент, силен только в строю, в группе. В одиночку – пропадет. Как бы искусно он ни рассекал воздух, все равно толпа затопчет. Правильно, наверное, говорил майор. Но Бурцев все равно не хотел пропадать. Ни в строю, ни в одиночку. Потому и научился выделывать обычной резиновой дубинкой такие выкрутасы, что иному каратисту‑ушуисту с нунчаками и не снились. Выкрутасы пригодились. В тринадцатом веке от Рождества Христова.

Глава 8

Двое в овчинках уже валялись на земле. Еще двое ошалело сидели на «пятой точке», не в силах подняться самостоятельно. Никто больше к Василию не приближался. Но галдели вокруг громко. И достаточно грозно.
Надо бы вырубить зачинщика. Бурцев двинулся к рыжей голове, что маячила на безопасном расстоянии от места схватки. Яцек почуял опасность. Отступил, заверещал пуще прежнего:
– Убивают тартары!
Толпа изрыгнула подмогу. Теперь в руках у некоторых беженцев появились внушительные дрыны. Шустрые, блин. Когда только успели к телегам сбегать за оглоблями‑то? Хорошо, хоть вооруженные кнехты пока не вмешивались. Воины озадаченно смотрели то на Бурцева, то на Яцека, то на повозку своей панночки. Без приказа в крестьянские разборки не полезут. Значит, есть шанс. Если начхать на рыжего и уложить тех двоих справа, путь к роще будет свободен.
– Прекратить! – повелительный голос прогремел над головой Бурцева.
Поляков как ветром посдувало. Только сухо стукнуло о землю брошенное дубье, да вяло заворочались на притоптанном пяточке поверженные бойцы. Остальные пугливо пятились за спины кнехтов, образуя широкий полукруг.
Бурцев обернулся. Сначала увидел лошадиную морду, потом – все остальное. Уставший человек на уставшем коне – гонец Генриха Благочестивого – взирал сверху вниз, недобро взирал. Шлем с полумаской всадник держал теперь в левой руке, так что Бурцев разглядел изуродованное лицо верхового. Застарелый шрам тянулся от перебитой переносицы до правого уха – память о давнем ударе чьего‑то боевого топора или меча. А рубятся‑то здесь – не дай бог!
– Что тут происходит? Кто таков?
Бурцев и рта не успел раскрыть, как к всаднику подскочил Яцек. Рыжий цепко ухватился за стремя:
– Пан рыцарь! Тартарский лазутчик это! Высматривает, выспрашивает, вынюхивает. Я сразу понял, что за птица. Хотел схватить пса с ребятами из нашего ополья, а он – в драку.
– Лазутчик?! – брови всадника сдвинулись. Шлем в его руке дернулся. Звякнула кольчужная бармица. – Кто‑нибудь знает этого человека?
А в ответ – тишина. Лишь недружелюбные лица вокруг. Да откуда они Бурцева могут знать‑то? Больше чем за семь веков до появления на свет! Зловещее молчание длилось недолго.
– Вздернуть, – распорядился гонец. – Жаль, но у меня нет времени допрашивать татарских соглядатаев.
Кнехты подняли оружие. А против этих резиновой дубинкой много не навоюешь.
– Да разве ж я похож на татарина?! – Бурцев был скорее изумлен, чем испуган.
– Может, и не похож, – проговорил княжеский гонец, – только этого никому наверняка не ведомо. Тот, кто видел богопротивных язычников воочию, уже мертв.
Железная логика!
– Но так зачем же сразу…
– Вздернуть, – повторил приказ всадник. Он уже утратил интерес к случившемуся. Повинуясь воле хозяина, конь обратил в сторону Бурцева грязный круп.
Прощальный взмах патлатого хвоста, и неспешная рысь сквозь расступившуюся толпу. Потом людская масса сомкнулась вновь.
С полдюжины вооруженных воинов подступали к Бурцеву. Медленно, осторожно перенося вес с ноги на ногу. Походка опытных бойцов. Блики весеннего солнца играли на пластинах лат, отточенных остриях копий и лезвиях секир. Поскрипывал в тишине боевой цеп – этакие шипастые нунчаки устрашающего вида и веса.
Воин с цепом выдвинулся чуть вперед – такому оружию нужно пространство для замаха. Пригнулся, по‑бычьи смотрит из‑под натянутого до бровей железного шлема‑шляпы с широкими полями. Качает отвлекающий маятник. Тяжелый цеп на длинной – чтобы случайно не задел в бою хозяина – рукояти вот‑вот захватит в зону поражения одинокую жертву.
Еще двое кнехтов заряжают арбалеты, обеспечивая прикрытие. Титановые пластины броника эти короткие тупорылые стрелы не пробьют – факт, но с ног свалят, и потроха с такого расстояния могут отшибить не хуже пули. К тому же омоновский бронежилет защитит лишь грудь, брюхо, спину, плечи и бока. А что, если грелки перебьют руку или ногу? Какой он после этого боец? А если кто‑нибудь сообразит вогнать арбалетный болт под шлем? Или в пах? Или лупанет в лицо… И без тогo уже треснувшее забрало каски на такое не рассчитано – разлетится, как хрустальная рюмка. Кстати, сама каска – тоже не тяжеленная боевая сфера. Всего‑на‑всего «скат» первой степени защиты… Легкий слоистый пластик в чехле. Выстрел из арбалета или удар мечом расколет его в два счета.
Эх, будь под рукой автомат, совсем другой разговор бы с этими кнехтами получился. Или хотя бы Макаров. Или граната, что ли… Но – еще три недобрых словечка в адрес майора Пацаева – за место под солнцем, отсветившим семь столетий назад, придется драться без настоящего оружия, довольствуясь спецсредствами. Не плестись же, в самом деле, покорной овцой на виселицу?
Бурцев поднял дубинку, прикрылся щитом. Комедия, да и только! Трагикомедия! «РД‑73» и омоновский щит хороши против демонстрантов с палками и арматурными прутьями. Сгодились они и для того, чтобы раскидать местное тупое быдло. Но сейчас‑то его окружают профессиональные воины в железных доспехах с оружием, предназначенным рубить, колоть, корежить и пробивать это самое железо. Бурцев напал первым – на ближайшего воина. Не нападать было нельзя: цеп уже целил под щит – по ногам. Первым ударом он отбил цеп – это позволило сразу сократить дистанцию. Потом что было сил ша‑рахнул по пальцам, сжимавшим длинное древко. Цеп упал, а через мгновение на землю рухнул и вопящий кнехт: заключительную подсечку Бурцев провел уже автоматически. Хорошо хоть, что на воине не оказалось металлических поножей.
Поверженный противник еще не успел распластаться, когда Бурцев краем глаза уловил метнувшуюся справа тень. Инстинктивно подставил под удар дубинку и щит. И… остался безоружным.
Лезвие тяжелого топора отсекло кусок «демократизатора». От щита тоже откололась добрая половина. Секира скользнула по краю каски, сорвала с нее изрядный клок матерчатой обшивки… Бурцев отпрянул назад, избавляясь от обломков щита и жалкого резинового обрубка.
Нового нападения не последовало. Арбалетчики, державшие Бурцева на прицеле, тоже не стреляли. Однако кольцо неумолимо сжималось. Его явно не хотели убивать в схватке. У дисциплинированных кнехтов четкий приказ: вздернуть. И кажется, они во что бы то ни стало намерены выполнить распоряжение «пана рыцаря».
Бурцев пошарил по поясу. Небогатый же арсенал у него остался. Наручники да газовая пшикалка. Ну, браслеты сейчас точно погоды не сделают, а вот баллончик может пригодиться. Что, господа поляки, не пробовали еще «черемухи»? Ну, так попробуете!
Крутясь на месте и выбирая подходящий момент для газовой атаки, Бурцев вдруг услышал зловещий свист, вспоровший свежий весенний воздух. Княжеский гонец нелепо взмахнул руками и повалился с коня, а кнехты разорвали свой круг, позабыв о намечающемся линчевании.
– Тар‑та‑ры! – пронзительно завопил кто‑то…
Потом раздались другие крики. Дикие, страшные.

Глава 9

Небольшой отряд – десятка два всадников – уже добрался до оставленных без присмотра телег. Кто сноровисто вырубал в беззащитном обозе женщин и детей, кто, спешившись или прямо с седла, расстреливал толпу. Еще с дюжину верховых отсекали беженцев от реки – с той стороны тоже полетели стрелы.
Откуда конники? Вероятнее всего, спустились в низину с одного из холмов. Тихонько сняли часовых, если, конечно, кнехты и крестьяне вообще сообразили выставить охрану вокруг обоза, и атаковали…
Странные это были «тартары». Лица и шлемы каждого скрывали маски – не то из бересты, не то из холстины. Грубо размалеванные личины с гротескным оскалом полузвериных‑полудемоновых морд. Но что любопытно – вооружение нападавших почти не отличалось от оружия польских кнехтов. Те же кольчуги, копья, секиры, мечи. Да и арбалеты, из которых били всадники, мало напоминали классические татаро‑монгольские луки. Не так, совсем не так представлял себе Бурцев степных кочевников. Видимо, пора избавляться от некоторых стереотипов всемирной истории?
В первую очередь конные арбалетчики выбивали обвешанных железом воинов из охраны обоза. Ни кольчужки, ни кожно‑металлические панцири не защищали от тяжелых коротких стрел. Да и не всякий щит выдерживал удар арбалетного болта, пущенного с близкого расстояния.
Впрочем, не только кнехты становились жертвами стрелков. Вокруг Бурцева падали и крестьяне, оказавшиеся на пути оперенных жал. Одна стрела чиркнула по его собственной каске. К счастью, не прямое попадание – вскользь.
Крики, стоны, проклятия. Где‑то совсем близко верещал, прикрыв голову руками, Яцек. Почти вся немногочисленная обозная охрана уже перебита, бабы и детишки в телегах вырезаны. А среди уцелевших беженцев – паника, бессмысленное метание между рекой и табором на слякотной дороге. Никто и не помышлял о сопротивлении.
Всадники обстрел прекратили. Колчаны закрыты, арбалеты заброшены за спину. Началась другая потеха. Верховые в масках с улюлюканьем гонялись за беззащитными, ополоумевшими от ужаса землепашцами. Их даже не рубили – просто топтали копытами лошадей.
Остановить избиение? Как?! Да никак! Не кричать же: «Всем стоять! Милиция! Руки в гору!» Значит, план прежний – добраться до рощи, а там видно будет. Правда, убегать от конных на своих двоих – дохлый номер. Но почему обязательно пехом? Бурцев огляделся. Благосклонная фортуна скалилась ему в лицо огромными зубами лошадиной морды. Конь убитого гонца испуганно поджимал уши и мылился задать стрекача, однако был еще в пределах досягаемости. Вот где потребуются навыки, полученные в конной милиции. Оп! Он уже вставлял ногу в стремя, когда услышал пронзительный визг, от которого заложило уши. Звук доносился от повозки знатной полячки.
Визжала молодая девушка. Запуталась, бедняжка, в собственном платье с длиннющим – по самые туфли – подолом. Тугая лента слетела с головы, прическа рассыпалась, русые волосы упали на лицо, и все же Бурцев разглядел, насколько миловидной была встрепанная незнакомка.
Барышня отчаянно билась в чужих руках. Спешившийся налетчик в маске цвета сажи (непонятно, кого он хотел изобразить – то ли негра, то ли черта), в стальном шишаке и короткой кожаной рубашке с массивными железными бляхами, пытался вытащить девицу из повозки.
Уж, не об этой ли панночке‑благодетельнице рассказывал Яцек?
«Благодетельница» оказалась девицей боевой. Вцепившись в повозку, полячка яростно молотила ногами. Каблучки сафьяновых сапожек сбили с головы чернорожего шлем, продырявили маску. Изящные ножки, мелькавшие под юбками, лупили так сильно, что нападавший вынужден был отпустить жертву. Он явно не ожидал подобного отпора. Панночка же угрем скользнула обратно в повозку, опустила за собой полог медвежьей шкуры и затянула его изнутри кожаным ремнем.
Ну и глупо! Сама загнала себя в ловушку. А куда смотрит охрана полячки?
Бурцев поискал взглядом секьюрити с топорами, дежуривших у повозки. Нашел… Охрана смотрела в небо. Безжизненными глазами. Оба кнехта неподвижно лежали у колес. Впрочем, не они одни. Чуть поодаль корчился третий – копейщик в маске, сбитый с коня арбалетным болтом. В окольчуженном животе торчал кончик измазанного кровью оперения. После таких ран не выживают, так что у непобедимых «тартар» сегодня тоже будут потери.
Воин с черной личиной, от которого вырвалась молодая полячка, взъярился не на шутку. Нахлобучив сбитый шишак, поправив смятую маску, он снова ломился в повозку. «Тартарин» остервенело полосовал кинжальным лезвием опущенный полог. Хлипкая преграда еще сдерживала безумный натиск. Но надолго ли?
Бурцев матюгнулся. Что прикажите делать?! Гнать коня в лес, спасая свою шкуру? Ладно, шкура подождет. Девчонку из Нижнего парка уберечь не удалось, так, может, хоть эту…
Нога вынута из стремени. Дальше он действовал, как и должно действовать на краю жизни и смерти, когда время сжимается, а ход мысли становится слишком медлительным. Сначала взгляд вырвал из царившего вокруг бедлама мертвого кнехта со стрелой в горле. Блеск металла, растоптанная лужа свежей крови, грязно‑красные следы. Павший воин был одним из тех арбалетчиков, что совсем недавно держали его на прицеле. Бурцев поднял заряженный самострел убитого.
Он прицелился, как делал это уже много раз в тирах и на стрельбищах. Пистолеты, винтовки, автоматы, пулеметы, гранатометы – разное оружие перепробовано за время службы в армии и ОМОНе. Но вот со средневековыми арбалетами дело иметь как‑то не приходилось. Ничего, расстояние до цели – не ахти какое, а стрела – та же пуля, только побольше.
Громоздкая конструкция из деревянного ложа и мощного лука с толстой тугой тетивой плетеных жил весила не меньше «калаша». Серьезный вес серьезного оружия. Правда, у допотопного самострела не оказалось ничего похожего на курок. Тетива спускалась изогнутым рычажком, на который следовало жать не одним указательным, а сразу четырьмя пальцами. Да и вместо приклада торчал чуть расширенный обрубок деревяшки. Непривычно, жутко неудобно, но что ж поделаешь – арсенал тринадцатого века. Зато отдачи не будет.
Ладно, поиграем в освобождение заложницы! Аккуратно, моля бога, чтобы не промазать и случайно не прошить навылет повозку панночки вместе с хозяйкой, Бурцев придавил спусковую скобу. Звонко звякнула тетива. Не промазал!
Стрела ударила воина, терзавшего закрытый полог, в спину, швырнула на угол заднего борта, пригвоздила к дереву, но тут же обломилась под тяжестью обмякшего тела. Человек в доспехах и черноликой маске грузно повалился на бок. Наконечник арбалетного болта остался в доске. А кровавая клякса, вспыхнувшая на заднем борту повозки, вызвала ассоциацию с включенным средь бела дня габаритным огнем. Только здесь огонь этот медленно потек вниз.
За спиной – лошадиное ржание. Бурцев резко обернулся. Проклятье! Конь убитого княжеского гонца – конь, в стремени которого уже побывала его нога, – уносил к спасительной роще другого всадника. Огненно‑рыжая голова дергалась в такт галопу, словно у марионетки. Да, Яцек – не самый лучший наездник, но страх – лучший учитель. Землепашец вцепился в поводья и гриву коня мертвой хваткой, а ногами так сильно обхватил бока животного, что никакая сила на свете не смогла бы вырвать его из седла.
Два воина в масках поскакали вдогонку за Яцеком. Еще двое – к повозке панночки. Туда же со всех ног ринулся и Бурцев. Честно говоря, подгоняло его не только желание помочь незнакомой девице, но и последняя возможность спастись самому. Лошади в упряжке полячки‑«благодетельницы» – сытые, здоровые, ухоженные… Способны скакать долго и быстро. Впрочем, долго не надо. Сейчас – главное, чтоб быстро. Главное, как можно скорее домчаться до леса. А уж там, в густых зарослях, преимущества конного перед пешим – менее очевидны. Там уйти от погони можно и на своих двоих. Если, конечно, очень постараться. И если очень повезет.

Глава 10

Одна из «масок» уже заметил его – всадник в блестящей кольчуге мчался наперерез, размахивая мечом. Не успеть! До повозки еще далековато, и схватки избежать вряд ли удастся. Бурцев отбросил теперь уже бесполезный арбалет. Перезаряжать – целое дело, нет времени.
В нескольких шагах – копье масконосца со стрелой в брюхе. Тот еще слабо царапал землю ногтями, но на свое оружие больше не претендовал. Рывок, перекат… Бурцев подхватил копье и через мгновение вновь стоял на ногах. Конного противника встретил не беспомощный арбалетчик с разряженным самострелом, а копейщик, готовый к поединку.
Бурцев успел тютелька в тютельку. Он был еще вне досягаемости для вражеского меча, но достаточно близко, чтобы самому нанести удар. В этот удар Бурцев вложил всего себя. Не стал колоть – сноровистый живчик на коне умело прикрывался круглым щитом. Он просто лупанул тяжелым древком наотмашь, будто оглоблей в деревенской драке. Получилось! Клинок конника улетел далеко назад, а сам мечник покатился по земле. Очухался «тартарин» сразу. Выхватил из сапога нож с широким и чуть изогнутым лезвием. Уже порывался вскочить на ноги.
Пришлось добивать все тем же копьем. Широко расставив ноги, Бурцев ударил. Так дорожные рабочие бьют ломом в старый асфальт. Сверху вниз, со всей дури, присовокупив к силе рук тяжесть тела. Наконечник копья пропорол и кольчугу, и то, что было под ней. Крик. Хруст. Что‑то брызнуло на руки…
А земля вновь содрогнулась от топота копыт. Не оглядываясь, Бурцев ничком рухнул на труп. И в самое время! Над головой что‑то прогудело и с треском срубило торчащее из мертвого тела древко копья – там, где только что находилась шея Бурцева.
Когда он поднял перепачканное в чужой крови лицо, новый противник в личине саблезубого беса уже разворачивался для повторной атаки. Клыкастый «тартарский» всадник с боевым топором и на черном как смоль коне. Норовистый конь плясал, не желая подчиняться поводу. Пока наездник совладает со скакуном, пройдет пара‑тройка секунд. Немного, но все же…
Бурцев снова рванул к повозке полячки. Эта короткая перебежка значила куда больше, чем все былые полигонные учения и марш‑броски вместе взятые. Может быть, только поэтому он и успел. Почти не ощущая тяжести бронежилета, Василий вскочил на место возницы и… И все.
До сих пор он стремился лишь поскорее добраться до упряжки. Это было самым главным. Остальное казалось простым и ясным, как божий день, – вожжи в одну руку, кнут – в другую, пара хлестких ударов – и вперед. Но теперь ясности поубавилось. Тут нет ни кнута, ни хлыста, ни нагайки, ни чего‑либо другого, годившегося для стеганья. В суматохе массового избиения возница панночки сгинул вместе со своим рабочим инструментом. А как без помощи кнута сдвинуть с места старопольскую колымагу? Как заставить упряжку, которая не отреагировала даже на дикие шли нападавших, взять с места в карьер? Этому в конной милиции не учили.
Всадник в клыкастой маске подъехал уже почти в плотную. Сейчас и подмога прискачет. Изрубят, блин, в капусту – ойкнуть не успеешь.
Бурцев судорожно схватился за неиспользованный баллончик с милицейской «черемухой». Слезоточивый газ, конечно, не автомат Калашникова, но сработать может. Условия‑то идеальные: слабый ветерок, как по заказу, дует от повозки в сторону «тартар».
Долгий пши‑и‑ик… Бурцев щедро распылил густое аэрозольное облако, целя в морду вороного и под кзмалеванную маску воина с топором. Газ подействовал мгновенно! Конь взбесился, наездник выпустил вводья и через секунду вывалился из седла. Оглашая окрестности воплями ужаса и боли, захлебываясь в собственных соплях, он бился на земле, будто припадочный. Туман «черемухи» медленно оседал на одежду, доспехи, маску и шлем. «Саблезубый» орал все громче.
Кто‑то еще, не успев придержать лошадь, сдуру вьехал в облачко слезоточивой взвеси. Глотнул полной грудью. И тоже с диким воем покатился по земле. Остальные «тартары» натянули поводья, придержав коней. В суеверном ужасе они наблюдали, как безумствовали два их соратника. Те уже не кричали – только хрипели, срывая с раскрасневшихся лиц шлемы и маски.
Странно, но пресловутые «тартары» оказались так же мало похожи на азиатов, как рыжий Яцек или ветловолосая панночка. Ни желтоватых, обветреных степными ветрами лиц, ни узких глаз‑щелочек, ни жидких бороденок а‑ля Чингисхан. Что‑то тут не так. Однако удивляться некогда. Слезоточивый газ – преграда, увы, ненадежная. Прорваться через нее галопом – пара пустяков. Пустить арбалетный болт – еще проще. А если ветер вдруг переменится и родимая «черемушка» накроет повозку, тогда Бурцева и панночку можно будет брать голыми руками.
Но пока что потрясенные всадники в масках пятились назад, забыв об арбалетах. И жить становилось веселее. Настолько, что появлялись нужные идеи.
Нет кнута? Сделаем! Бурцев расстегнул ремень. Никчемные наручники – в карман. Остатки газового баллончика – в воздух, между повозкой и растерявшимися кочевниками. Да повыше, чтоб едкая аэрозольная взвесь провисела как можно дольше. На несколько секунд она обеспечит какое‑никакое прикрытие. Ну, а после надо положиться лишь на быстроту панночкиных лошадок.
Бурцев раскатал широкий омоновский ремень во всю длину, взмахнул рукой, чуть наклонился – чтоб достать подальше.
И‑и‑эх, выноси залетны‑я!
Тяжелая пряжка рассекла воздух, смачно врезалась в лошадиный круп. И еще раз!
Взбрыкнув задними ногами, лошади понесли‑и‑и! Да так, что Бурцев едва удержался в повозке.
С дороги они слетели почти сразу. Непаханая целина возмущенно сотрясала дерзкий шарабан, вообразивший себя гоночным болидом. Деревянные колеса убогого средства передвижения, впрочем, были сделаны на совесть, а оси – хорошо смазаны и держались пока молодцом.
Сзади, из повозки, сквозь несмолкаемый грохот прорывалось испуганное повизгивание. Панночка переживает! Не привыкла к этакой тряске? Не гонялась за уркаганами по бездорожью в милицейском уазике? Но ты уж потерпи немножко, «благодетельница наша».
Он подстегнул лошадей. Визг усилился. Да, пассажирке там несладко. Если уж сам Бурцев с трудом удерживался на месте возницы, можно представить, какие катаклизмы творились за его спиной. Ведь этот гроб на колесах лишен даже намека на рессоры. Наверняка все содержимое повозки знатной полячки сейчас ходит ходуном. Ну, и сама панночка тоже явно не наслаждается покоем. Если бы не высокие борта и исполосованный, но закрытый полог, девица давно бы вывалилась бы наружу.
Две или три стрелы запоздало просвистели над головой. Тем дело и ограничилось. Погони не было. Видимо, газовая атака произвела должное впечатление. Боятся, – «тартары»! То‑то же! Знай наших! С ОМОНом вязываться – это вам не девок из телег таскать.
Бурцев правил к роще. Потом долго мчался вдоль нee, не решаясь на такой скорости свернуть в редкоколесье. К чему раньше времени гробить транспортное средство о колоды и пни, если преследователей все равно не видать? Лучше максимально увеличить отрыв, пока есть такая возможность.
Он не заметил, как это произошло. Просто стена геревьев вдруг выросла не только слева, но и справа. И вроде бы сзади. И кажется, впереди тоже. Въехали в лес как‑то сразу, как‑то вдруг.
Стало заметно темнее. И подтаявшего снега, прятавшегося в густой тени от весеннего солнца, здесь шло побольше. Лошади мчали по малоприметной тесной колее, проложенной, судя по всему, обозами беженцев. С колес слетели последние комья полевой грязи. На подстилке из опавшей хвои и сопревшей врошлогодней листвы было чище. Но и опаснее торже: коварный лесной ковер мог таить под собой маску неприятных сюрпризов. Однако скорость лучше не сбавлять – пусть лошади скачут, пока скачется.
Дважды или трижды упряжка благополучно пронееслась мимо развилок. Даже когда наезженная колея вдруг сменилась позабытой людьми и богом просекой, провидение еще оберегало повозку от неминуемого рассыпания на части. Но и просека становилась все уже и уже, превращаясь в стежку, для которой четыре колеса – слишком большая роскошь.

Глава 11

Колесо с оси все‑таки сорвалось.
Хищный отросток коряги, присыпанной снегом, зацепил‑таки правое переднее. Треск, скрежет… Дальше колесо продолжило свой путь самостоятельно.
– Тпру‑у‑у! Стоять!
Куда там! Кричать уже не имело смысла.
Повозка пошла юзом, едва не перевернулась. Разбитая и покореженная, она остановилась, лишь сбросив с себя мучителя‑возницу. У‑у‑ух! Кочковатая земля и несвежий снег вдруг поднялись на дыбы, встретив падающего Бурцева смачным плоским ударом.
Взмыленные лошади хрипели. Бока тяжело вздымались. Пена падала на снег хлопьями, оставляя в грязно‑белом покрывале еще более грязные проплешины. А тишина предвечернего леса после грохота и безумства скачки оглушила сильнее, чем само падение.
Он приземлился удачно. Относительно удачно – настолько, насколько это вообще возможно в увесистом бронежилете. Но все‑таки снег смягчил удар. Повезло!
А вот о хозяйке повозки вряд ли можно сказать то же самое. Всю дорогу девица вела себя шумно, а теперь из нутра «кареты» не доносилось ни звука.
«Неужто угробил?» – встревожился Бурцев. Дурное дело нехитрое. Полячка – барышня хрупкая. А дикая скачка‑мясорубка по бездорожью и заключительное столкновение с корягой запросто могли вышибить дух из изнеженной панночки. Стоило ли вообще спасать ее от татарей в масках, если в итоге девчонке был уготован такой конец?
Чуть прихрамывая на левую ногу (колену все‑таки здорово досталось), Бурцев подошел к повозке. Выглядела она, конечно, плачевно. Однако и на совсем уж бесформенную груду обломков не походила. Нет, едва ли путешествие внутри этого тарантаса даже на самой максимальной скорости и по самой экстремальной трассе привело бы к летальному исходу. Скорее всего, от пережитых потрясений – как в переносном, так и в прямом смысле – несчастная полячка попросту лишилась чувств. Дамочки Средневековья, помнится, были особами впечатлительными сверх всякой меры.
Он раздвинул прореху в изрезанной медвежьей шкуре. И – тут же отлетел обратно от удара, который сделал бы честь боксеру‑тяжеловесу. Удар пришелся в живот. Если бы не верный броник, Бурцеву пришлось бы сейчас лицезреть оперенное инородное тело в собственном брюхе. Но – честь и слава производителям надежных титановых пластин! – арбалетный болт, вылетевший из повозки, срикошетил в снег. Бурцев со стоном поднялся. Ну, дела! Он выжил, однако силу средневекового арбалета, что называется, почувствовал нутром. Нутро ныло – и весьма ощутимо. А блаженную тишину уже нарушили громкие вопли. Ха! Теперь не оставалось никаких сомнений в том, кто всадил стрелу в брюхо масконосцу‑копейщику. Порезанный полог колыхнулся, открываясь.
– Бесово отродье! – Ворох измятого перепачканного тряпья пробивался через беспорядочный завал шкур и подушек. – Ты еще жив?!
Бурцев разглядел всклокоченные волосы и перекошенное от гнева лицо полячки. Это прелестное личико, кстати, заметно изменилось: на лбу красовался свежий кровоподтек, под левым глазом наливался фиолетовым синяк.
– Людоед богопротивного племени! Язычник, по которому плачет адова бездна! Татарский пес!
«Ну вот, опять! Судьба, видно, у тебя такая, Васька Бурцев, быть отныне татарином». То ли местные в самом деле чуяли в нем частицу степной крови, то ли здесь царит такая татарофобия, что за пришлого кочевника поляки готовы принять любого незнакомца. Девчонка уже вылезала из повозки. Барышня заметно пошатывалась. Хорошенько же ее поболтало – надолго благородная панночка запомнит сегодняшнее приключение. Мутить, небось, станет от одного вида колесных экипажей.
– Думаешь, полонил, презренный сын Измаилов?! – разорялась девица. – Думаешь, похитил, увез и можешь теперь делать со мной, что захочешь?! Не бывать этому! Никогда! Слышишь, никогда не бывать!
Истерика. Форменная истерика! Истеричных барышень Бурцев особо не жаловал, но сейчас невольно залюбовался спутницей. Очень даже ничего себе детка! Весьма и весьма привлекательная. Даже разбитое лицо ее не портит.
Растрепанные волосы, пылающие щечки, вздернутый носик, выразительные по‑кошачьи зеленые глазки… А фигурка‑то, фигурка! Все на месте, все при ней – ай да панночка! Вот только обтянутые длинными узкими рукавами ручки, которыми яростно размахивала полячка, не пустые. В левой – небольшой и такой, казалось, несерьезный арбалетец. Да уж, «несерьезный»: стрела, пущенная из этой «игрушки», здорово отбила потроха. Впрочем, могло быть хуже. Бурцев поблагодарил судьбу за то, что сознание девиц тринадцатого века не замутнено бредом воинствующего феминизма. Если бы эта полячка пустила стрелу не в живот, а чуть ниже – туда, где кончается бронежилет, последствия могли быть более печальными: паховой защиты на его бронике сейчас не было.
Однозарядный самострел для ближнего боя, однако, оказался не единственным оружием взбалмошной девицы. В правой руке она держала изящный кинжальчик. Изящество – изяществом, но по горлу таким полоснуть – мало не покажется. Бурцев поспешил перехватить запястье панночки, пока та не натворила глупостей. А то красивые глаза полячки уже вспыхнули нехорошим светом. Состояние аффекта… Если срочно не принять мер, точно кого‑нибудь покалечит, дуреха, – не его, так себя.
Отработанным движением Бурцев изъял опасный колюще‑режущий предмет. Не так грубо, конечно, как действовал бы с уркаганом из подворотни. Но девчонка все‑таки взвизгнула от боли. И попыталась проломить каску Бурцева своим арбалетиком. Пришлось обезоруживать панночку полностью. Вслед за кинжалом на притоптанный снег упал самострел и пухленький заспинный колчан.
Разъяренная полячка старалась кулачками пробить титановый броник, царапалась, словно дикая кошка, норовила вцепиться зубами в руку. В конце концов он просто обхватил ее за плечи и крепко прижал к себе. Пародия на любовные объятья! Но иного выхода нет. Только так можно обездвижить агрессивную девчонку, не переломав ей кости. А теперь следует выждать, пока панночка перебесится и затихнет.
Панночка все не затихала – извивалась ужом, пиналась, елозила упругой грудью о бронежилет, размазывая грязь по своему платью.
– Да успокойся ты! – рявкнул Бурцев по‑польски в раскрасневшееся лицо барышни. Встряхнул ее как следует – для пущей доходчивости.
Голова полячки мотнулась назад, потом уткнулась лбом в его бронированную грудь. Девушка взвыла от боли и возмущения, задергалась еще сильнее.
– Я не татарин!!! Ничего плохого тебе не сделаю! Ни‑че‑го! Дошло?!
Дошло! Панночка замерла, недоверчиво подняла глаза:
– А кто ж ты такой, если не татарин?
– Русский! Русский я, понятно?! Россия, Рашн, Русиш, Русь…
– Русь? Русич?
Кажется, поверила. Но до полного успокоения еще далеко.
– Как ты смеешь ко мне прикасаться?! – прошипела она. – Пусти! Немедленно!
Бурцев пожал плечами, отпустил. Нужна ему новая истерика? Не нужна.
Полячка отскочила к повозке. Воцарилось напряженное молчание. Девица дышала тяжело, часто, не отводя настороженного взгляда от Бурцева. Машинально оправляла измятое платье и брезгливо – одними ноготками – стряхивала грязь. Увы, одежда средневековой модницы испорчена окончательно и бесповоротно.
Бурцев терпеливо ждал.
Наконец к нему соизволили обратиться.

Глава 12

– Ты ведь не рыцарь? – Голос полячки все еще дрожал, но в нем проявились новые нотки. Холодная надменность знатной дамы или что‑то вроде того…
Бурцев поморщился:
– И откуда ж такая уверенность?
– У тебя на доспехах нет ни герба, ни крестов воинов Христа. А надпись на твоем нагруднике не может быть геральдическим знаком или рыцарским девизом…
Бурцев взглянул на бронежилет. Сквозь грязные потеки и размывы отчетливо проступали четыре броские буквы «ОМОН». Без всяких там виньеток, единорогов, грифонов и львов на задних лапах. Да уж, геральдикой и не пахнет. На гордый девиз тоже не тянет. На латинице звучит как «ОМОХ». Полнейшая белиберда.
Нарукавная нашивка МВД тоже не произвела никакого впечатления на барышню. Видимо, настоящие гербы принято вышивать во всю грудь. Остальное воспринимается не более чем легкомысленные украшения.
– … И потом, ни один благородный рыцарь не стал бы так грубо обращаться с дамой, – продолжала гневаться полячка. – Благородный рыцарь на твоем месте преклонил бы колено и…
Он перебил ее совсем уж не по‑рыцарски:
– Я, между прочим, тебя от татар спас, подруга. Могу вернуть обратно, если не нравится мое общество.
– Я тебе не подруга, хам! – От ее визга, кажется, даже что‑то упало с еловых пап… К счастью, девица быстро перегорела пламенем оскорбленной невинности. Стоноподобный вздох – и тон панночки переменился: – Хорошо, русич… Твой поступок действительно заслуживает похвалы. За помощь, оказанную мне, ты получишь награду. Потом. А пока можешь поцеловать мою руку. Только не испачкай. Многие рыцари были вы счастливы, добившись такой чести, так что…
Тяжело же ей далось это решение! Сжав губки, полячка протянула Бурцеву ручонку, которой совсем недавно пыталась выцарапать ему глаза. Может, и выцарапала бы, не окажись на пути острых ноготков прозрачного забрала каски‑«Ската».
– Спасибо. Премного благодарен, но я уж как‑нибудь обойдусь.
Бурцев отвернулся от «благодетельницы», ища взглядом оброненный при падении с повозки ремень. Ага, вот он, родимый. Бурцев застегнул пряжку. Как раз на том самом месте, куда ударила стрела панночки.
– Твои манеры не оставляют поводов для сомнений в твоем происхождении, – резюмировала полячка. – Ты не можешь принадлежать к знатному роду. Но если будешь впредь служить мне верой и правдой…
– Ну, знаешь ли… – вскипел Бурцев. – Бить из самострела в своего спасителя – тоже не самая благородная манера. А кто кому послужит – это мы еще посмотрим. В твоей повозке есть что‑нибудь пожрать? Полячка удивленно скривилась:
– Пожрать? В смысле – кушать? Разумеется, есть. Я не босячка какая‑нибудь, чтобы путешествовать без припасов.
– Тогда, будь любезна, займись стряпней. Перекусим, и пора готовиться к ночлегу. Солнце‑то садится. По темноте нас искать не станут. Так что переночуем в повозке. Зароемся в шкуры – и на боковую. Лучшего убежища в лесу все равно не найти, а под открытым небом околеем. У вас тут, я смотрю, еще прохладно, снежок вон лежит. Ну, а утром…
Он осекся. Округлившиеся глаза панночки пол ли на лоб, высокая грудь ходила ходуном.
– Кто?! Я?! Я должна готовить еду?! Тебе?! Mужлану?! Ты вообще знаешь, с кем разговариваем русич?!
– Хорошо, давай знакомиться, – усмехнулся Бурцев. – Меня зовут Вася.
Разгневанная девушка, казалось, вот‑вот задохнется от волнения. Однако, когда очень хотела, панненка умела справляться со своими чувствами. Сделав в собой неимоверное усилие, полячка сглотнула клотавшую ярость и заговорила ледяным тоном Снежной королевы:
– Слушай внимательно, Вацлав…
– Вацлав?
– Так я тебя буду называть…
– Да хоть горшком! – Он пожал плечами. Вацлав так Вацлав. Пожалуй, с польским именем ему здесь даже проще будет.
– Я весь – внимание!
Девица, казалось, не уловила иронии:
– Перед тобой, презренный смерд, дочь покойного малопольского князя Лешко Белого. Имя мое – Агдлайда Краковская.
Слова эти панночка произнесла с таким видом, бу то ожидала, что он сию же секунду бухнется ниц. A не дождетесь, ваше княжеское высочество!
Бурцева за малым не стошнило от великосветской напыщенности собеседницы. Такой тон и такие реч уместны где угодно, только не в сгущающихся лесны сумерках. Эта Агда… ох и имечко – язык сломаеш. Эта изнеженная девица конкретно выводила его из себя. И в конце концов вывела. Пожалуй, не помешает сразу расставить все точки над «i». Во избежание дальнейших недоразумений…
– Значит, так! Теперь ты слушай внимательно, Аделаида, – так тебя буду называть я.
Она дернулась, но смолчала. Сочла ниже своего достоинства пререкаться с простолюдином? Ладно, лишь бы не перебивала.
– Во‑первых, – продолжил он, – мне требуется твоя помощь. Поскольку никогда раньше в ваших землях я не бывал и о происходящих тут делах имею весьма смутное представление. Ты же нуждаешься во мне еще больше. В одиночку и без охраны такой расфуфыренной дамочке долго не протянуть. Тебя схватят татары или разбойники. Или сожрут… ну, например, волки.
Полячка стоически молчала, поджав губки.
– Или лесные крысы!
Агделайда‑Аделаида вздрогнула. Ага, проняло! Бурцев понятия не имел, жили ли в старопольских лесах крысы и нападали ли они на людей, но сейчас это не важно. Главное – припугнуть молодую стервозную особу с замашками капризной поп‑звезды. Страх обычно делает людей сговорчивыми и покладистыми.
– И во‑вторых, что вытекает из «во‑первых»… Здесь, в лесу, мы с тобой на равных, княжна. Твой титул в этой глуши – ничто. И поэтому, хочешь ты того или нет, но определенную часть работы выполнять тебе придется. И работы грязной. Так что лучше не упрямься, а займись ужином.
– Я лучше умру! – вскинула подбородок полячка.
– Валяй, – с деланным равнодушием махнул рукой Бурцев. – Одному мне будет проще, чем с паразитом на шее. Найду себе другого спутника.
Бурцев сделал вид, будто собирается уходить.
И вот тут Аделаида его удивила. По‑настоящему. Она разревелась.
Только что перед ним стояла высокомерная гордячка, а теперь размазывала слезы по лицу обиженная девчоночка‑тинейджер. Ну, и что с такой делать?!
Бурцев тяжело вздохнул. Ладно, проблемы лидерства и распределения обязанностей будем решать позже. За провизией в повозку княжны он полез сам. Распрягал и стреноживал лошадей Бурцев тоже в одиночестве – под непрекращающиеся всхлипы молодоq полячки.

Глава 13

Много времени на готовку не потребовалось. Миксер на колесах, в который Бурцев поневоле превратил княжеский «экипаж», уничтожил почти все запасы, смешав продукты с пылью и грязью. В пищу годились лишь несколько лепешек да головка сыра, удачно запутавшаяся в чистом платье Аделаиды.
Когда Бурцев вылез наружу и разложил перед княжной нехитрые харчи, полячка наконец перестала хлюпать носом. Но есть с земли наотрез отказалась. Пришлось изваять из слетевшего колеса, подушки и более‑менее чистой тряпицы некое подобие стола.
Ели в полном молчании. За неимением воды закусывали лепешки и сыр снегом, который и растопить‑то было не в чем. И что хуже – не на чем: с огоньком тоже возникли проблемы. Василий не курил, потому спичек и зажигалок в его карманах сроду не водилось. А походные костры для княжны разжигали кнехты и слуги.
Бурцев, правда, старался выбирать снежок почище. Но весной даже самый чистый снег достаточно грязен, чтобы на зубах неприятно похрустывало. Трапеза получилась явно не с княжеского стола. Аделаида поначалу воротила нос от скудного ужина, однако в итоге умяла большую часть уцелевших припасов.
Теперь полячка не выглядела расстроенной и повеселела настолько, что сама возобновила прерванную беседу:
– Я до сих пор ничего не знаю о тебе, русич Вацлав. – Она старалась говорить по‑прежнему надменно, но скрыть любопытства не смогла.
«Женщины – они везде одинаковы», – глубокомысленно заметил про себя Бурцев.
– Что именно тебя интересует, княжна?
– Все то же. Кто ты такой? Я уже поняла, что не рыцарь. Может быть, дружинник? Нет, вряд ли… Воины из княжеских дружин тоже обычно придерживаются законов чести. По крайней мере, при общении с дамами.
Намек понятен. Опять начинаются лекции об этикете?
– Скорее всего, ты кнехт, отбившийся от отряда, – продолжала рассуждать княжна. – Или дезертир. А что, очень даже возможно!
Ее лобик, на котором уже вскочила небольшая шишка, хмурился от умственного напряжения. Высочество изволит думать вслух, причем ничуть не интересуясь реакцией объекта своих дум.
– Или ты разбойник? Много ведь сейчас лиходеев развелось. Или просто мужлан, вообразивший себя невесть кем?
Да, проницательностью дочь этого, как его… Белого Лешки явно не блистала.
– Не угадала, княжна.
– Так кто же ты?
– Отряд милиции особого назначения. Слыхала о таком?
– Милиция? Мужицкое ополчение, что ли? – поджала губки полячка. – Ну, конечно, я так и знала!
Бурцев раздраженно сплюнул:
– Все, хватит болтать, Аделаида, спать пора. Завтра подъем до зари, так что лезь‑ка ты в свою телегу, княжна. Я чуть попозже лягу.
Это «чуть попозже» он намеревался растянуть часов до четырех утра. Бурцев не лгал, когда говорил Аделаиде, что преследователи не станут искать их ночью, – он действительно так думал. Переться вслепую по непроглядной тьме лесной чащи, рискуя сбиться с дороги и заблудиться, воины в масках не станут – авось, не идиоты. Но и беспечно завалиться дрыхнуть в незнакомом лесу тринадцатого века тоже неразумно. Мало ли кто здесь шастает кроме татар. Аделаида упомянула про разбойников‑лиходеев. Эти могут знать местные дебри как свои пять пальцев. И опять‑таки волки. Крысы…
Бурцев заметил, что Аделаида вовсе не спешит забираться в повозку.
– В чем дело?
– Ты тоже ляжешь спать, Вацлав?
– Лягу, конечно.
– В повозке?
– Да, да. Не переживай, княжна. И не жди меня – устраивайся поудобнее. Поверь, в твоей телеге опасаться нечего. Все татары уже баиньки. Волки туда не залезут, да и крысы не доберутся. Спокойной ночи…
Ну, что еще?!
– Как ты собираешься спать, если у тебя нет меча?
– Гм… Я же сказал, здесь безопасно. Можно спокойно ложиться даже без оружия и…
– А что же тогда будет разделять наше ложе?
– Не понял?
Бурцев удивленно захлопал глазами, а Аделаида вспыхнула так, что пунцовость ее лица можно было разглядеть даже в сгустившемся мраке.
Через несколько секунд Бурцеву пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не расхохотаться. Ну конечно! Аделаида успела начитаться рыцарских романов или наслушаться бредней трубадуров. Помнится, странствующие рыцари, вынужденные ночевать под открытым небом со спасенными в походах красавицами, клали обнаженный меч между собой и своей спутницей. И тем самым якобы блюли верность даме сердца, а заодно – невинность случайной попутчицы.
– Не боись, княжна, малолеток не обижаю! – усмехнулся Бурцев.
«Хотя не такая уж ты и малявка… – Он еще раз кинул взглядом вполне созревшие формы девушки, шределенно, барышня уже вышла из возраста лолит.
– Малолеток? – недоуменно переспросила полячка. – Это что?
– Ну, дети. Или почти дети.
– Мне уже семнадцать лет!
– Рад за тебя. И все‑таки детское время кончилось. Лора спать.
– У тебя нет меча, Вацлав, – снова заупрямилась Аделаида. – И спать с тобой на одном ложе я не стану.
– Предлагаешь заночевать мне в снегу и грязи? Здорово придумала!
– У‑те‑бя‑нет‑ме‑ча… – отчетливо, с артикуляцией логопеда, повторила полячка.
Ох уж этот дурацкий рыцарский обычай! Если изголодавшийся по женской ласке здоровый мужик или баба, годами томившаяся в застенках какого‑нибудь злодея‑чародея, изнывают от страсти, то какой прок от клинка, пусть даже с бритвенно‑острым лезвием? Перемахнуть через него на другую половину ложа – дело нехитрое. А если, к примеру, благородного рыцаря вдруг угораздило освободить из сарацинского плена целый гарем, то каким количеством колющего оружия он должен запасаться на ночь, дабы огородить каждую красавицу? Вероятно, меч на ложе имел исключительно символическое значение. Но почему бы для подобного символа не приспособить какое‑нибудь подручное средство? Кинжал Аделаиды или стрелу из ее колчана? Хотя нет, оружие пока лучше держать при себе, не оставлять в пределах досягаемости взбалмошной девчонки. Мало ли что ей почудится спросонья. Тут нужно что‑нибудь побезопаснее.
Затащить в повозку корягу или сломанную ветку? Хм, сомнительное решение проблемы… Он осмотрел себя. А вот это, пожалуй, сгодится! Бурцев расстегнул пряжку ремня. Из него недавно вышла такая замечательная плеть. Теперь же у поясного кнута появится еще одно предназначение.
– Вот! – Он сунул ремень княжне под нос.
Аделаида испуганно отпрянула. Блин! Девочка превратно истолковала его жест!
– Не бойся, – поспешил успокоить ее Бурцев. – Лупить тебя я не собираюсь. Хоть и следовало бы… Это у нас будет вместо меча. Смотри…
Он забрался в повозку, наскоро соорудил из разбросанных шкур подобие постели. И положил ремень посередине.
– Это – твоя половина, это – моя.
Для пущей убедительности Бурцев бросил на свою территорию каску и броник.
– Все ясно?
Аделаида обреченно кивнула.
– Да, и еще… – Он задержался под пологом измедвежьей шкуры. – Ты случайно про башни перехода ничего не слышала?
– Башни перехода? А кто там томится? Знатные дамы?
Бурцев безнадежно махнул рукой:
– Все с тобой ясно, княжна. Ладно, проехали. Спи, знатная дама.
Уснула она сразу. Не снимая верхнего платья и зарывшись в импровизированное ложе с головой.
Бурцев тоже запахнулся в длинное теплое одеяло, как в бурку, уселся на слетевшее с оси колесо повозки, задумался, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к всхрапыванию лошадей.
Итак, судьба и магические пространственно‑временные парадоксы древних башен перехода забросили его в Польшу тринадцатого века. И что он здесь имеет? Броник, каска, омоновский прикид, наручники в кармане, ремень на постели… Небогатый арсенал. Пожалуй, Аделаида права. Нужно в самое ближайшее время обзавестись каким‑нибудь оружием посерьезнее резиновой дубинки и баллончика с «черемухой». Есть основания предполагать, что оружие это потребуется не только для того, чтобы разделять ложе со строптивой княжной. Времечко‑то смутное, неспокойное. Татары, лиходеи‑разбойники… Да и вообще бродить безоружным по раздробленным феодальным княжествам – затяжное самоубийство. Особенно в компании с такой важной персоной, как ее высочество.
Эх, Аделаида… Княжну без вооруженной охраны кнехтов наверняка начнет отлавливать каждый встречный‑поперечный. Знатная кровь – она ведь чем хороша: за нее выкуп можно выручить неплохой. Или, на худой конец, потешиться вволю и потешить свое самолюбие. Пропадет девчонка одна, как пить дать, пропадет. Жалко… А его, чего доброго, совесть замучает: сначала спас, потом бросил загибаться. Нет, пока он не сдаст Аделаиду с рук на руки каким‑нибудь родственникам или покровителям, с ней придется повозиться.
Бурцев хмыкнул. Кого он пытается обмануть? Дело‑то в другом. Просто нравится ему эта полячка! Несмотря на все ее великосветские выкрутасы. Честно говоря, понравилась с самого начала – когда яростно отбивалась от вооруженного мужика в маске. А теперь все сильнее западала в душу. Вот уже и до ночных терзаний дошло. Еще втюриться не хватало! Впрочем, вероятность этого невелика. Скорее всего, стервозный характер знатной спутницы сведет на нет зарождающееся не к месту и не ко времени чувство. Что ж, в принципе, Бурцева это устраивало.

Глава 14

Он позволил себе прикорнуть перед самым рассветом. Долго боролся с сонливостью, но в конце концов сдался. После всего пережитого выдержать «собачью вахту», а потом спозаранку бодренько отправляться в опасный путь было все‑таки выше его сил. В ОМОНе тоже не роботы служат.
Мелькнула мысль разбудить Аделаиду, но полячка так сладко посапывала где‑то в глубине повозки, что Бурцев пожалел девчонку. Какой из нее сейчас часовой – тоже, небось, намаялась. Пусть уж отсыпается, благородная панночка, а свое отдежурит завтра.
Бурцев поплотнее запахнул одеяло, привалился к изрезанной медвежьей шкуре, вдохнул свежий и прохладный воздух весеннего леса. Запах пробуждающейся жизни… А глаза слипались.
Дремал он, впрочем, чутко, то и дело просыпаясь от подозрительных шорохов, треска и хруста. Кто шумел в темноте леса – не понять. То ли дикий зверь, то ли ночная птица, то ли стреноженные лошади. «Лишь бы не человек», – думал Бурцев. И снова проваливался в небытие. Чтобы вскоре опять пробудиться. По сути, такой сон – и не сон вовсе, но лучше ведь, чем ничего.
Он очнулся от дремы относительно свежим и в меру бодрым. Отметил с удовлетворением, что внутренние биологические часы, несмотря на невообразимый скачок во времени, с ритма не сбились и работают исправно. Получили невидимые ходики мысленный приказ разбудить через пару часов, оттикали свое, и будто пихнул кто локтем в бок: вставать пора.
И в самом деле пора. В лесу еще темным‑темно, а облака над деревьями уже розовеют. День обещает быть ясным.
Бурцев вылез из‑под одеяла. Ж‑ж‑жух! Свежо – это еще мягко сказано. Он потянулся. Хорошо – до хруста в суставах. Потом зачерпнул из ближайшего сугроба снежка почище, обтер лицо. Холодные колючки, вонзившиеся в кожу, окончательно привели в чувство.
Под руку попалась какая‑то застрявшая в сугробе ветка. Ветка? Стрела! Сжавшая было сердце тревога отступила. Он узнал короткий арбалетный болт. Не чужая стрела – своя, родимая, в его, Василия Бурцева, брюхо пущенная. Наконечник слетел, древко надломилось.
Вспомнилось, с каким остервенением набросилась него вчера панночка. А ну как убила бы его Аделаида. И что бы тогда? Куковала б одна в лесу? Влезла б с ногами на повозку и пряталась от лесных крыс, княжна, блин, Тараканова? Ну и ду… А впрочем, чего на нее взъелся? Собственно, полячка эта – просто‑напросто несчастный потерявшийся ребенок. Ну а спесь – не столько ее вина, сколько издержки воспитания.
Благостное расположение к знатной спутнице, однако, продержалось недолго. Уже четверть часа спустя Бурцев мысленно крыл благородную панночку распоследними словами.
Растолкать ее оказалось делом непростым. Сначала пришлось откапывать из‑под вороха шкур. Потом долго и без особого результата трясти за плечи. И в конце концов нарваться на «грубого мужлана». Не привыкла, видать, наша барышня подниматься в такую рань даже после полноценного ночного сна.
Пока сонная Аделаида приводила себя в порядок под прикрытием повозки и густого кустарника, Бурцев готовил к походу двух лошадок покрепче – гнедую и пегую. Седлать кобылок из упряжки было нечем – повозке не нашлось сбруи для верховой езды. Кое‑как, при помощи кинжала полячки, Бурцев укоротил вожжи и соорудил из них некое подобие поводьев. Обрезки с петлями на концах превратились в стремена, шкуры и одеяла сгодились на попоны. Ехать на мягком все‑таки комфортнее, чем на голом крупе, да и спать будет на чем, если путешествие затянется.
А может быть, и не затянется вовсе. Яцек, помнится, говорил о какой‑то Вроцлавской крепости, где покойный посланец Генриха Благочестивого предлагал беженцам оставить обоз. Уж там‑то знатной полячке должны помочь. Может, им снова выбраться на лесную колею, а та выведет прямиком к крепости? Или уж не высовываться, от греха подальше? В любом случае от разбитой повозки надо уходить.
– Эгей, княжна! Пора в путь. Что ты как сонная муха. Татар дожидаешься?
Аделаида наконец появилась из‑за повозки. Вроде проснулась, а вроде и нет. Все еще помятая, чумазая (видимо, панночка так и не решилась на омовение снегом), но зато переодевшаяся в чистое – небесно‑голубое с вышитыми золотыми узорами – платье из своих запасов. Новый наряд оказался столь же непрактичным и мало подходящим для путешествия, как и предыдущий. Широченные рукава просторной верхней одежды будут при скачке цепляться за каждую ветку, а красные рукавчики под ними – длинные, сужающиеся от локтя к самым кистям и крепко затянутые шнуровкой – наверняка здорово стесняют движение. Диковато смотрелся в лесу и расшитый поясок на осиной талии. И кошель, прикрепленный к нему. И серебряный обруч на голове. И огромная брошь с неограненной, но явно драгоценной каменюкой под горлом. Но хуже всего – длиннющий подол. Со шлейфом!.. Подол нелепо волочился за хозяйкой по грязи и снегу, открывая лишь носки сапожек.
На бал вырядилась, что ли? Бурцев поморщился. И далеко же он уедет с такой попутчицей!
– Я готова, – мученически вздохнула девушка. – Можем отправляться… Ой, что это? – По ее прелестному измазанному личику пробежала гримаска удивления. Остатки сонливости выморгались в два счета.
Потом в глазах возникла тревога.
– Что ты сделал с моими лошадками, Вацлав?
– Что надо, то и сделал! Верхом ездить умеешь?
– Меня опекун учил, но… Уж не хочешь ли ты, чтобы я…
– Именно. Хочу. Чтобы ты… Пешком мы далеко не уйдем. Поедем верхом.
– Как?! Как ты себе это представляешь?! Чтобы я без седла и в этом платье…
– Извини, но дамских седел у меня нет. А насчет платья… Могла бы надеть что‑нибудь поудобнее.
Аделаида вспыхнула:
– Я, между прочим, дочь князя. Я не могу позволить себе путешествовать в нарядах служанок и куртизанок. А моим дорожным платье после той скачки, которую ты устроил вчера, побрезгует даже последняя нищенка. Видел, во что оно превратилось? Хотя какое тебе дело! Наверное, привык жить как свинья в хлеву.
– Хватит, княжна! Живо на лошадь, пока я сам тебя не забросил.
– Только посмей ко мне прикоснуться, мужлан!
Нет, Аделаида определенно обладала талантом в самый неподходящий момент становиться сверхнесносной особой.
– Лезь, кому говорят!
В правой руке Бурцев все еще держал кинжал, которым пользовался при сооружении сбруи. Но хищный блеск клинка ничуть не испугал девушку. Гордо выпятив подбородок, она прошипела ему в лицо:
– Сначала сам надень мое платье, а я посмотрю, как ты будешь взбираться на лошадь.
А ведь она права. Тут дело не только в тупом упрямстве. В наряде княжны невозможно ни закинуть ногу через лошадиный круп, ни удобно усесться верхом. Хотя… в принципе, довести роскошную одежду девушки до ума несложно.
– Аделаида, – осторожно проговорил Бурцев, – нужно сделать несколько разрезов. Вот здесь, здесь и…
– Каких разрезов?
– На платье. Чтобы было удобнее. Возможно, ехать нам придется долго, поэтому…
– Ты в своем уме, Вацлав? – Голос княжны прозвучал неожиданно спокойно. Словно она еще не верила, что собеседник предлагает ЭТО всерьез. – Думаешь, я соглашусь носить рванье? Ни‑ког‑да! Мы идем пешком, и больше никаких споров.
Аделаида резко отвернулась, давая понять, что разговор закончен. Шлейф, уже изрядно под пачканный, шелестнул по прошлогодней листве. Какой‑то недопревший листик прилип к влажной ткани.
Вот на него‑то Бурцев и наступил, припечатывая шлейф к земле. Стоп!
– Ладно, княжна, тогда я сам устрою тебе подходящий дорожный костюм.
– Что? Что‑о‑о?!

Глава 15

Бурцев подхватил длинный подол верхнего платья и… Кинжал оказался под рукой весьма кстати. Сначала на землю упал отсеченный шлейф. Потом с величайшей осторожностью – чтобы не поранить брыкающуюся (Ай да ножки! Ай да прелесть!) девчонку – он распорол негодные для верховой езды юбки. Затем пришел черед широких рукавов верхней одежды. Дольше всего пришлось повозиться со шнуровкой узких рукавчиков. Сложное переплетение ремешков он аккуратно надрезал у кистей. Для управления лошадью самодельным поводом ничто не должно стеснять руки.
– Безмозглый варвар! Мой плащ! Мое лучшее сюрко! Моя котта!
Визг стоял оглушительный. Потом оскорбленная до глубины души княжна захлебнулась в бессильных слезах. Полячка вела себя так, будто ее полностью оголили! Ну, так он готов и не смотреть. Больно надо…
Василий отвел глаза. Смотреть, действительно, было больно. Снова перед ним стоит не княжна, а разнесчастная девочка‑подросток. Хоть по головке гладь. Правда, это чревато. Запросто может тяпнуть зубами за палец. И все же…
Жалкая, пунцовая, сопливая девица опять пробуждала в нем непрошенное чувство вины. Василий вздохнул. Когда княжна так вот ревела, вера в собственную правоту у него куда‑то улетучивалась. Чего уж там говорить – грубо, конечно, вышло с этим дурацким платьем и неправильно совершенно.
Однако время, время! Сетка частых солнечных лучей оплетала покрытые почками ветви. Новый день все настырнее предъявлял свои права на лес. Утренний свет уже достаточно ярок, чтобы всадники в масках могли продолжить поиски беглецов. Ждать, пока княжна выплачется, – слишком большая роскошь.
– Ты это… извини, Аделаида, – неуклюже пробормотал Бурцев. – Ехать нам с тобой надо.
Княжна подняла на него заплаканные глаза.
– Когда все кончится, я первым делом прикажу тебя казнить, Вацлав, – негромко, но решительно произнесла она.
Бурцев пожал плечами: вчера его уже собирались вздернуть, так что не привыкать.
– Договорились! Теперь можем отправляться? Или будем ждать, пока на твои крики сбежится вся татарская орда?
Она молча подошла к пегой кобылке. Бурцев шагнул было следом – подсадить бы надо. Но зеленые глаза княжны окатила его таким презрением и ненавистью… Лучше пока держать дистанцию.
Аделаида вскочила на круп лошади не то чтобы лихо, но не без определенной сноровки. Можно сказать, с некоторой грацией. Амазонка, да и только. Только вот наряд подкачал. Распоротое в нескольких местах платье теперь годилось для конных прогулок, но растеряло былой шик. То ли модельер из Бурцева никудышный, то ли модель слишком сильно дергалась.
– Вацлав! – Княжна царственно повернула к нему свою милую головку.
Серебряный обруч слетел с нее во время отчаянной борьбы за платье, и ветерок теперь играл в рассыпавшихся волосах. Красиво… Даже эротично. Но тон Аделаиды Бурцеву не понравился – так разговаривают со слугами.
– Я не могу путешествовать только в этом. Мне нужно будет переодеться, когда мы выберемся к людям. Так что принеси, пожалуйста, еще какое‑нибудь платье почище, а лучше два.
Это «пожалуйста» настороживало. Знатная дамочка вроде Аделаиды удавится, но не скажет «волшебного слова» простолюдину. Однако княжна права. Походная сумка со сменой одежды ей не помешает.
Конечно, следовало бы саму чванливую девчонку отправить к повозке за барахлом. Но водрузить княжну на лошадь стоило стольких усилий и криков, что Василий предпочел сделать то, о чем его просили. «Пожалуйста» все‑таки…
Хоть время и поджимало, к повозке Бурцев шел не спеша. Пусть полячка не думает, что обзавелась мальчиком на побегушках. Флюиды ее ненависти он чувствовал спиной. Да, княжна вне себя от злости. Будь у нее оружие, без промедления ударила бы сзади. Но Бурцев со вчерашнего дня предусмотрительно держал и арбалет, и стрелы, и кинжал Аделаиды при себе. Лишь бы лошадью топтать не стала. Он бросил взгляд через плечо. Нет. В Багдаде все спокойно. Сидит полячка на попоне из медвежьих шкур как каменная, не шелохнется.
За изрезанным пологом в первых солнечных лучах повозки мельтешились пылинки. Да, здорово они с княжной подзадержались. И, видимо, еще придется. Бурцев растерянно перебирал вороха одежд. Он и в своем‑то времени мало что понимал в нарядах противоположного пола, а тут и вовсе голова шла кругом. Сюрко какие‑то, котты, – так она называла свои одеяния. Еще вот плащи дурацкие из одного огромного отреза ткани. Ладно, не до жиру… Он подхватил первое, что попалось под руки. И выронил, услышав стук копыт.
Из повозки Бурцев вывалился кубарем. Неужели бтали‑таки «маски»?! Ага, как же! Ничего подобного. Это, пригнувшись к шее лошади и ожесточенно ротя пятками в бока несчастного животного, уносилась прочь княжна. В безлистном еще лесу Бурцев разглядел стремительную тень… нет, две тени! Полячка ловко сигала через кусты, объезжала деревья, пригибалась под низкими ветками и при этом не выпускала длинный самодельный повод второй лошади – той самой гнедой, что Бурцев приготовил для себя. Незамысловатая хитрость девицы – отправить надоевшего спутника подальше, а самой рвануть с места карьер удалась на все сто.
Бурцев ругнулся. Кажется, довел он барышню своей выходкой с платьем. Да и утреннее солнышко, видать, развеяло ночные страхи Аделаиды – вот и сорвалась дуреха. Неизвестно, какой такой опекун обучал стервозу верховой езде, но дело свое он знал. На лошади Аделаида держалась намного лучше рыжего Яцека.
Бурцев кинулся вдогонку. Бросил по пути арбалет, ссыпал в кустах стрелы из колчана. Исцарапался весь, взмок от пота и росы, но бежал, надеясь, что разабиженную княжну схлестнет‑таки с лошади какая‑нибудь коварная ветка или еловая лапа. Да куда там! Стук копыт стих, а сбитой полячки нигде не видать. Он выскочил на колею. Все ясно! Аделаида прорвать через густые заросли можжевельника и вылетела прямиком на лесную беженскую дорогу. Гнаться за ней дальше на своих двоих не имело смысла.
Сплюнув, Бурцев повернул обратно. Гнаться? Еще то! Может, и к лучшему, что они расстались. Славнного тандема из омоновца и княжны все равно не получалось.
Но неожиданное избавление от капризной попутницы не радовало. Наоборот, заставляло нервничать, от этого Василий злился. На самого себя. Да кто она, в конце концов, ему такая! Подумаешь, смазливая девчонка благородных кровей! Подумаешь, дочка князя. Но он‑то не княжеский вассал и в телохранители к Аделаиде тоже не нанимался. Ну, нравится она ему. Да, временами. Когда спала зубами к стенке. А сейчас все, разонравилась. Прошла любовь, увяли помидоры. Почему он должен ей помогать, когда, по сути, ему самому требуется помощь. В чужом времени, в чужой стране. Все! Забыть! Плюнуть! И растереть!
Взвинченный до предела Бурцев возвращался по вспаханному четырьмя парами подков мшистому лесному ковру – к месту ночного привала. Достала же она его, ох и достала…
Но вдруг и злость, и раздражение, и обида ушли разом. Бурцев застыл на месте. На полпути к брошенной княжеской повозке. Чуть в стороне от нее, под раскидистой елью прятался подтаявший сугробик. А на самом его краешке – там, где снег смешивался с опавшей хвоей, – виднелись отчетливые следы человеческих ног.
Когда он сломя голову мчался за княжной, то не заметил этих отпечатков. Зато теперь есть возможность изучить следы досконально. Это явно не следы миниатюрных сапожек Аделаиды. И уж точно не его берцы сорок четвертого размера. Да и не подходил он к этой ели ни разу. А надо было… Не отсюда ли похрустывало ночью? Выходит, за ними все‑таки наблюдали? И не напали? Судя по следам, наблюдатель был один. Но если сейчас его здесь нет, значит… Значит, отправился за подмогой?
Обувь топтавшегося возле их ночлега человека была странной. Похоже, сшита из одного цельного куска кожи и скроена абы как. Между правым и левым башмаком нет почти никаких отличий, словно незнакомец прыгал под елью на одной ножке. Не всадник в маске то был и не княжеский кнехт… Дешевую обувку, скроенную по одной колодке, здесь носили простолюдины, вроде беженцев из малопольского обоза.
Дальнейшие следопытские изыскания ему пришлось прервать. Со стороны лесной дороги донесся отчаянный крик, а не узнать звонкоголосую полячку было невозможно.

Глава 16

Сразу позабылись и доводы рассудка, и обиды на своенравную панночку, и данное самому себе слово навсегда выкинуть Аделаиду из головы! Он рванул сквозь можжевельник, пробитый тушами двух лошадей, а новый вскрик Аделаиды заставил его ускорить шаг. Бурцев перемахнул через стоялую лужу с шиками скукоженных листьев, выскочил на поляну с тремя соснами‑великанами в центре и увидел… Уф! Все не так страшно. Уже хорошо, что перед яжной не разыгрывается второй акт «тартарских маски‑шоу». На княжну напали либо беженцы, отбившие от обоза, либо лесные гопстоповцы смутного времени.
Их было трое. Широкоплечие мужики с пудовыми паками. Засаленные волчьи полушубки на голое тело, косматые шапки, домотканые штаны и обувь, по форме напоминающая обвязанные вокруг щиколотки лапти. Из оружия – только луки и стрелы. Впрочем, то, и другое сейчас закинуто за спину, чтобы освободить руки. А руки – все шесть рук – тянулись к Аделаиде. Спешившаяся и испуганная, она стреляла затравленным взглядом по сторонам. На щеке девушки – свежая царапина. Поранилась при падении? Стрела, пущенная из засады, сделала свое дело, пегая кобылка княжны лежала без движения. Запутавшаяся в длинном поводе гнедая стоит поодаль, раздувая ноздри. Увы, лучники уже отсекли Аделаиду от уцелевшей лошади.
Бурцев налетел на них внезапно и шумно. Словно иниий, сверзшийся с еловой верхотуры. Лесные стрелки, однако, оказались не лыком шиты. Не шарахнулись по сторонам, не застыли в ступоре, а сами пошли в бой. Причем правильно сообразили, что време хвататься за луки у них нет, а потому решили попытать счастья на кулачках.
Плечистых молодцев бог силой не обидел, но пустили свою силушку они не по уму: без толку pacceкли воздух широкими – от плеча – взмахами, мешая друг другу. Простая крестьянская логика – размахнуться поширше да влепить посильнее – имела существенный изъян. Слишком медленно, слишком неуклюже и слишком предсказуемо двигались бойцы. Увернуться от их ударов Бурцеву не составило труда, а об обороне эти трое не думали. То ли вообще не имели ни малейшего представления о правильной защите в кулачной схватке, то ли полностью полагали на численное преимущество. И Бурцев воспользовался их ошибкой.
Первым – как по заказу – подставился ближайший противник. Глупо подставился: слишком низко опустил руки, намереваясь поднырнуть и сгрести граблеобразными пятернями соперника под колени. A вот голову прикрыть не потрудился. Наоборот, вытянул шею, выставил свою беззащитную тыкву над плечам: Бей – не хочу. Ну, и поплатился, бедолага…
Взмах ногой! Боевой – не спортивный – удар хорошо набитой голенью, усиленный резким развороте корпуса, – и первый противник грохнулся наземь. Eще бы не грохнулся – аккурат под ухо ведь получил.
Второй мужичок напоролся на точную мощну «троечку»: в глаз, в дыхалку, а когда соперник подался вперед, жадно заглатывая воздух, – заключительный прямой – между носом и жиденькой бороденкой. Так‑то! Не одному Яцеку теперь до конца жизни ходить щербатым. Поиск стоматолога‑протезиста в средневековой Польше – дохлый номер.
Оставшийся противник успел‑таки приблизиться почти вплотную. Навалился всем телом, но до настоящей борьбы дело не дошло. Бурцев изловчился, высвободил обхваченную медвежьими тисками руку… И – отменный апперкот. Нокаутированный сокрушительным ударом в подбородок поляк, конечно, не сгруппировался – шлепнулся на землю всей своей широченной спиной.
Все. Аут. Право слово, избиение младенцев какое‑то! Неоскинхеды из Нижнего парка бились гораздо профессиональнее.
Бурцев повернулся к Аделаиде. Та смотрела на него широко распахнутыми глазенками и… и качала головой. Молчаливый ответ на незаданный вопрос.
Вот как? Ну конечно, не в правилах отпрысков благородных семейств менять принятое единожды решение. Раз уж надумала княжна сбежать, то уговорить ее упрямое высочество продолжить совместное путешествие будет непросто.
И все же он попытался:
– Послушай, княжна…
– Не желаю ничего слушать, Вацлав!
Она резко отвернулась, выставив на обозрение испачканную юбку со срезанным шлейфом. Аккурат на пятой точке красовалось свежее пятно. Видимо, падая с подстреленной лошади, княжна приложилась не только щекой. И притом здорово приложилась.
Бурцев вздохнул. Хорошо же, блин, устроилось, панночка… Как только запахло жареным – сразу в крик. А стоило ему примчаться на зов и раскидать лесную гопоту, – так нате вам… От ворот поворот. Что ж, самое время покапризничать и понадувать пухленькие губки. Опасность‑то уже миновала. Но хоть бы спасибо сказала, что ли…
Ладно, хватит ломать комедию. Его совесть чиста. Лесные лиходей снова начинают копошиться. Нужно забрать у них луки со стрелами, а дальше…
Топот копыт раздался, когда он шагнул к поверженным разбойникам. Бурцев резко обернулся. А вот теперь беда! Настоящая! На поляну вылетело с десяток всадников. Старые знакомые – «тартары» в масках. Впереди – на вороном коне – саблезубый с топором. Видимо, это и есть предводитель отряда.
Спесь Аделаиды как рукой сняло. Испуганно пискнув, княжна юркнула за спину Бурцева.
При нападении на обоз беженцев кочевники издавали только дикие крики. Теперь же «маски» перешли на членораздельную речь. Клыкастый указал секирой на Аделаиду и глухо проревел из‑под уродливой личины:
– Взять! Остальных – убить!
Вот те на! С каких это пор «тартары» заговорили по‑польски?
– Быстро! – орал саблезубый. – Мне нужна девчонка!
Сам он, впрочем, приближаться к княжне и ее спутнику не спешил. Да и подчиненные клыкастого тоже. Никто не попытался на скаку срубить Бурцеву голову или нанизать его на пику. Всадники в масках больше полагались на другое оружие: четверо уже вытащили из‑за спин арбалеты и, опустив скобы самострелов к стременам, заряжали их, не слезая с седел. Вымуштрованные лошади стрелков застыли в ожидании.
Ага, помнят о «черемухе»! Потому и не лезут в ближний бой. Увы, сейчас у Бурцева не было даже газового баллончика. А бронежилет валяется где‑то возле повозки княжны вместе со «Скатом». Он почувствовал себя беззащитным, почти голым. Увернуться от арбалетного болта, наверное, так же трудно, как и от пули. То есть почти невозможно.

Глава 17

Спасение пришло неожиданно. Лихой разбойничий посвист – и воинственные крики нарушили тишину леса. Замелькали тени, на поляну вылетело с полдюжины стрел. Двое арбалетчиков повалились с седел. Еще под одним рухнул раненый конь. «Маски» сразу забыли и о Бурцеве, и о княжне. Пара коротких опереных болтов были всажены в просветы между деревьями. Оттуда раздался чей‑то вой. А в следующую секунду два всадника ринулись с противоположного конца беженской дороги. И эти двое не прятали своих лиц. За конными, чуть потстав, бежала целая орава пехотинцев. Пара‑тройка кнехтов в кожаных доспехах с копьями и щитами, а десятка полтора вооруженных луками, ножами, спорами и охотничьими рогатинами простолюдинов, волчьих шкурах.
Аделаида, высунувшись из‑за плеча Бурцева, с детским восторгом наблюдала за происходящим. Атаку, несомненно, возглавлял высокий худощавый рыцарь в порубленной и неоднократно чиненой кольчуге. Голову всадника прикрывал округлый шлем, напоминавший половинку расколотого ореха. Забрало отсутствовало, но массивный чуть погнутый наносник надежно оберегал лицо от поперечных ударов. На лице этом выделялись пышные усы соломенного цвета с загнутыми вниз концами. К седлу с высокими луками прикреплены ножны длинного прямого меча. На поясе еще один клинок – покороче. небольшой кинжал в узких ножнах. В левой руке – обитый треугольный щит. Краска на нем здорово облупилась, так что герб – одинокую серебристую башню на синем фоне – разобрать почти невозможно. В правой руке – тяжелое копье с трепещущим на ветру кроваво‑красным флажком. Заостренные концы копейного банера – словно зубы ощерившегося хищника. На длинном древке – небольшой щиток, прикрываюший руку и плечо.
За спиной всадника развевался плащ из тонкого сукна, а на ногах блестели золоченые колесики шпор – ими наездник нещадно погонял своего скакуна.
Хрясь! Всадник врезался в тесную кучку «масок». Копье усача вышибло из седла ближайшего противника. Сломанный наконечник вместе с флажком‑банером остался в теле поверженного врага. А нападавший уже вырвал из седельных ножен меч длиной в полторы руки. Металл зазвенел о металл.
Следом за рыцарем скакал бычьешеий широкоплечий бугай с круглым лицом и таким же круглым щитом на левой руке. К седлу его приторочен второй щит – треугольный, рыцарский. Такой же побитый, с таким же облезшим гербом.
«Оруженосец», – догадался Бурцев. Правда, этот малый не только носил оружие, но и дрался не хуже своего усатого господина. Даром что из доспехов на нем – только толстая кожаная рубаха да легкая кожаная каска, укрепленная стальными полосами. Металл скупо поблескивал на ее гребне, прикрывал крепкими пластинами темя, виски и затылок. Чешуйчатые наушники застегивались под щетинистым подбородком. Серебристыми шпорами оруженосец погонял свою лошадку, заметно уступавшую по размерам и стати рыцарскому коню, страшно орал и размахивал увесистой гирькой на длинной цепи. Кистенем он ловко сшиб вражеского всадника, пытавшегося атаковать рыцаря с фланга. Противник в порванной маске и расколотом шлеме грохнулся наземь. Волчешубая пехота тут же приняла его в свои объятья.
Новый поворот боя: в ряды пехотинцев врезались, размахивая мечами, трое масконосцев. Но одного из них срубил усатый рыцарь, второму проломил череп его оруженосец, а третьего – вместе с конем – завалили копьями кнехты.
– Княжну ко мне! – прокричал усач. – Княжну!
Какой‑то кнехт бросился было к Аделаиде, но рухнул, скошенный топором всадника в клыкастой личине.
– Бежим! – Бурцев потащил полячку к краю поляны, где испуганно жалась к деревьям гнедая кобылица. Но девушка вырвала руку.
– Ты не понял, Вацлав? – глаза ее сияли. – Отныне наши с тобой пути расходятся. Вот он, мой истинный спаситель!
Княжна буквально пожирала восхищенным взглядом усача с мечом и облупившимся щитом.
– Пусть он беден, пусть за ним следует всего лишь оди оруженосец, но этот человек благороден и, в отличие от тебя, Вацлав, наверняка имеет представление хороших манерах.
– Княжна, раскрой глаза пошире! За твоим благовидным рыцарем и его оруженосцем прет целая толпа народу в волчьих шкурах. Это те же самые разбойники, что напали на тебя. Они здесь все заодно.
– Нет! Они просто ослеплены его славой и могуществом. Они благоразумно встали на сторону сильнейшего, рассчитывая в дальнейшем на его милость и грощение.
О, боже! Девчонка явно под впечатлением придворных трубадуров. Бурцев встряхнул ее за плечи:
– Опомнись, княжна!
– Оставь меня, мужлан. И беги, спасайся, пока тебя самого не настигла справедливая кара.
– Э, нет, – он покачал головой. – Мы в ответе за тех, кого приручаем. Не слыхала о таком?
– Я тебя приручать не собиралась, неотесанный русич.
Вот блин! Непредсказуемая логика княжны способна вызывать искреннее умиление. Но не сейчас, когда нескольких шагах идет такая рубиловка.
– Я имел в виду другое, Аделаида. Это я в ответе а тебя, как за…
– Прирученную собачку?!
Оба‑на! Щеку Бурцева обожгло пламя.
– Или корову?!
Еще одна хлесткая пощечина.
– Или козочку?!
Нет, это уже слишком! Не следует так часто повторять один и тот же прием. Тем более что неошпаренных щек у Вацлава‑Василия уже не осталось, а христианским долготерпением он не отличался с детства. Бурцев перехватил руку княжны на третьем замахе. «Пойдешь, княжна, со мной, пойдешь как миленькая!» Больше он ее отпускать не намерен! Раз уж навязалась на его голову!..
– Ну‑ка, хватит бодаться, козочка ты наша. Породистая.
Бурцев выдернул из кармана и – щелк‑щелк – нацепил на запястья девушки наручники. «Нежность» – так их назвали в свое время шутники‑разработчики.
– Это что, кандалы?! – удивленно охнула княжна, не веря в случившееся. – Ты надел на дочь князя кандалы? Да как ты сме…
Не договорила – Бурцев бесцеремонно подхватил ее, перекинул через плечо. И, не обращая внимания на яростные взбрыкивания, потащил к гнедой лошадке.
– Пусти‑и‑и!
Не пустил. Уложил лицом вниз на лошадиный хребет.
– Пш‑ла! – самому пришлось запрыгивать, удерживая повод, княжну и самодельное седло‑попону, почти на скаку. К счастью, сложнейший трюк джигитовки завершился благополучно.
Девушка вскрикнула от боли и возмущения, когда Бурцев одной ногой прижал к лошадиному боку ее волосы, а другой – развевающиеся ошметки подола. Так надо, подруга. Не дай бог зацепиться сейчас за ветку – сорвет обоих.
Он поддал гнедую пятками. Княжну хорошенько тряхнуло. Дыхание у Аделаиды сбилось, полячка наконец замолчала и перестала дергаться. Крики сменились стонами. Теперь девушка уже сама цеплялась за мохнатую попону.
Бурцев оглянулся. Погони не было. Однако он успел увидеть, как длинный рыцарский меч срубил голову предводителю «тартар»: шлем полетел в одну сторону, устрашающая саблезубая маска – в другую. Мелькнул в воздухе раззявленный рот отсеченной головы. У кувыркавшейся головы не хватало левого уха. Потом сражающиеся скрылись из виду.

Глава 18

– Сдается мне, за тобой идет нешуточная охота, Аделаида. Важная, видать, ты персона. Ребята в масках, что вырубили весь обоз, тебя почему‑то оставили в живых. Лесные лучники тоже только коня завалили. Рыцарю этому усатому опять‑таки ты понадобилась. Я ведь слышал.
Бурцев опустился на корточки перед девушкой в наручниках. После долгой скачки ныли ноги, а Аделаиде, которая проделала весь путь, свесившись с лошадиного крупа, наверное, приходилось совсем несладко. Вчерашняя тряска в повозке теперь покажется ей приятной прогулкой.
Она привалилась спиной к мшистому стволу раскидистого дуба. Сидела на сброшенных с лошади шкурах‑попонах и усердно дулась. На княжну благородных кровей эта чумазая оборвашка с хвоей и трухой в грязных волосах походила уже мало. Но подбородок держала по‑прежнему высоко, а лицо воротила от обидчика так, что, казалось, вот‑вот хрустнут шейные позвонки. Не желаю, мол, тебя видеть и слышать. Значит, фамильярничать сейчас не стоит. Нужно, по возможности, соблюдать этикет, туды ж его за ногу… Или хотя бы элементарную вежливость.
– Извини меня за грубость, но такой уж ты человек и такой я – иначе тебя из беды было не вытащить.
Полячка передернула плечиками. Мол, тебя никто и не просил меня вытаскивать, – очевидно, означало это телодвижение..
– Княжна, давай будем общаться не на языке жестов.
Ноль эмоций. Дает понять, что не станет говорить в наручниках. Хорошо, хоть адвоката не требует. Бурцев тяжело вздохнул. Попробовал еще раз завязать разговор:
– Ты вообще меня слышишь, или как?
Аделаида лишь крепче сжала губки. Глаза, по‑прежнему отведенные в сторону, повлажнели. Только бы опять не разревелась!
Бурцев огляделся. В лесу темнело. А во мраке вряд ли эта отчаянная сорвиголова и жуткая трусиха в одном лице решится на очередной побег. Испугается если не вездесущих охотников за отпрысками знатных родов, то крыс и темноты. Пожалуй, до рассвета Аделаида останется с ним. Так что милицейские «браслеты» под кодовым названием «Нежность» пока не понадобятся.
– Давай так, княжна, – подмигнул Бурцев, – я снимаю с тебя эти… кандалы, мы заключаем перемирие хотя бы до утра и мило беседуем. Постараюсь тебя не обижать, но уж и вы, ваше высочество, проявите ко мне снисхождение.
Скованные руки протянулись к его лицу. Обломанные, черные от грязи ногти мелькнули перед глазами.
– Сейчас же освободи меня, тупой мужлан!
– Нет, так дело не пойдет. Я ведь могу и потерять ключ от твоих кандалов, княжна. Случайно.
Подленький, но необходимый шантаж…
– Сними‑и‑и…
Все‑таки это произошло. Непробиваемое высокомерие знатной полячки смыли долго сдерживаемые слезы. И Бурцев сразу ощутил себя распоследней сволочью. Он судорожно расстегнул наручники. И зашвырнул стальную «Нежность» подальше в кусты. Осторожно и опасливо прижал к себе сотрясавшуюся в рыданиях девушку.
Удивительно, но Аделаида не отстранилась. Наоборот – вцепилась тоненькими пальчиками в его грязную одежду. Только теперь Бурцев по‑настоящему осознал, как ей одиноко и паршиво. Княжна, конечно, дуреха изрядная, но и он тоже хорош. То ее любимое платье искромсает, то закует в наручники и кулем швырнет на лошадь. Заботливый – аж тошно. Бурцев забормотал слова утешения, обещал – не столько ей даже, сколько самому себе – никогда больше не позволять грубости. За грубое обращение с безщитной хиппующей девчонкой он, помнится, бил морды скинам в парке. А вот его самого сейчас некомy было поучить жизни. Жаль – надо бы. В порыве чувств Бурцев все‑таки погладил княжнy по голове, вытряхивая из спутавшихся волос труху. Полячка разревелась пуще прежнего.
– Ну, что так, Аделаидка? К чему столько слез‑то?
– Обидно мне, Вацлав, и страшно, – прохлюпала рокрым носом княжна. – Я ведь впервые одна осталась, совсем одна. Кроме как на тебя, мне и надеяться сейчас больше не на кого.
– Так я ж тебе о том и твержу всю дорогу. Одна пропадешь, сгинешь. Вместе нам держаться надо, вместе.
– Ты, верно, в самом деле добра мне желаешь, Вацлав, и оберегаешь как можешь, но…
– Чего «но»? Что тебя смущает?
– Эх, все‑таки жаль, что ты не благородный рыцарь! Неправильно это как‑то, если дочь князя спасал человек низкого сословия. Не так все должно быть, как бы тебе объяснить… Понимаешь, Вацлав, покровительство знатного пана из достойного древнего рода это одно, а помощь мужика‑ополченца – совсем другое. Это ж, выходит, я, дочь Лешко Белого, должна быть обязана и благодарна какому‑то… Это же позор, унижение. Ну, почему меня спасает такой муж‑л‑а‑ан?!
Аделаида заревела снова. Вот те на! Выговорилась, блин, излила душу. Впрочем, Бурцева откровенность спутницы теперь ничуть не задевала. Настолько милой непосредственной казалась ему чумазая девчонка, тужившаяся объяснить, какое он быдло и какая она королевна, но при этом рыдающая на его грязном плече. Он не смог сдержать улыбки. Продолжая гладить по русым волосам, ласково проговорил:
– Сочувствую тебе, княжна, но тут уж ничем по мочь не в силах. Таким, видишь ли, я уродился – не рыцарем и не принцем на белом коне. Но поверь моему жизненному опыту, частенько помощь простолюдина ценнее покровительства сильных мира сего. А что до благодарности… Так не нужна она мне, твоя благодарность. Нет, правда…
– Хочешь оскорбить меня еще больше, да, Вацлав?
– Нет, княжна. Хочу, чтобы ты перестала плакать. И рассказала хоть что‑нибудь о себе. Хочу поговорить с тобой. Просто, по‑человечески.
И она разговорилась. Не сразу. Постепенно. Сначала вопросы все больше задавал он. Аделаида отвечала неохотно – всхлипывая и утирая слезы подолом. Потом сама увлеклась беседой. Бурцев в тот вечер узнал о своей спутнице много интересного.

Глава 19

– Отца своего Лешко, прозванного в народе Белым, сына Казимира Справедливого, я почти не помню. Знаю, что был отец одним из сильнейших польских князей. Считаться с ним вынужден был даже его брат Конрад Мазовецкий. И сын Болеслава Высокого Генрих Бородатый – бывший правитель Силезии. И Владислав Второй, Ласконогий, прозванный также Великим, – тот, что сражался с Владиславом Одоничем за Великопольское княжество. И другие удельные князьки помельче. Да, с Лешко Белым считались и боялись его. Краковский стол Малопольского княжества при отце возвысился настолько, что самые мудрые паны пророчили долгожданное объединение под его началом многострадальных польских земель, погрязших в междоусобных войнах. Возможно, Лешко Белый действительно смог бы подчинить гордых соседей и стать всепольским князем, но убили его. Подло, предательски, когда мне было всего три года.
– Убили?! – Василий удивленно вскинул брови. – И кто же осмелился нанести удар столь могущественному князю?
– О, наивный русич. Ты совсем не искушен в политике. Иначе тебе было бы хорошо известно: чем могущественнее правитель, тем больше у него врагов. Особенно в тот период, когда могущество должно вот‑вот усилиться во сто крат. Убили Лешко Белого люди предателя Святополка – властителя далеких поморских земель. Святополк являлся вассалом отца, но преступил клятву верности и напал на своего господина… Однако ты прав, Вацлав. Сам коварный Святополк ни за что не решился бы умертвить краковского князя без поддержки влиятельных покровителей. А покровителем таким мог стать кто угодно. Одни говорят о князе Великопольских земель Владиславе Одониче, женатом на сестре Святополка Ядвиге. Другие утверждают, что Лешко Белого убили по наущению бывшего силезского князя Генриха Бородатого, который, как и отец, мечтал объединить всю Польшу под своим началом.
Бурцев старался уследить за ходом мысли собеседницы, что было непросто. Как только вмещала такая небольшая территория столько особ княжеского рода. Не мудрено, что живут они здесь, как скорпионы в банке.
– Но почему‑то мало кто вспоминает о брате Лешко – моем дяде Конраде, князе Мазовии и властителе Куявии, – продолжала Аделаида. – А зря!
Ее глаза блеснули ненавистью. Вот, значит, на кого у панночки зуб, вот кого она подозревает в гибели отца! Или тут другое?
– А ведь есть еще жена Лешко Белого и моя родная мать Грымыслава Луцкая! – Девушка тяжело задышала.
Вот те на! Еще и женщина замешана! И не абы какая!
– Погоди, Аделаида, ты хочешь сказать, что…
– Что моя мать в сговоре с Конрадом Мазовецким настроила Святополка на убийство своего мужа и моего отца.
Бурцев с ожесточением потер лоб. В фамильном шкафу этой знатной семейки прячется свой скелет. Не скелет даже – скелетище. А он‑то считал, что брат, изничтожающий брата, жена, сживающая со света собственного мужа и дочь, ненавидящая мать, – удел бульварных романов и сериалов для домохозяек.
– Опомнись, княжна! Зачем твоей матери понадобилась смерть твоего отца?!
– Да потому что терпеть она не могла Лешко Белого! – Кулачки Аделаиды сжались. – А любила Конрада. Безумно любила и давно! Но вынуждена была выйти замуж за отца. Династический брак. Разумеешь, глупый русич?!
Вообще‑то Бурцев разумел плохо.
– А Конрад что же?
– Дядя тоже женился. На Агафии – дочери черниговского князя Святослава. Мазовецкому правителю нужен был этот марьяж, чтобы укрепить свои позиции. Обе свадьбы сыграли в один год.
– Марьяж? Ну да, конечно… Жениться по любви не может ни один король.
– Мне горько говорить об этом, но мать тайно встречалась с Конрадом. Их встречи участились, когда краковский стол начал набирать силу. Дядя, ослабленный северными войнами с прусами и ятвягами, опасался, что отец подомнет Мазовию под Малую Польшу. Потому ему были выгодны эти свидания.
Грымыслава стала одновременно любовницей Конрада и мазовецким шпионом в самом сердце Малопольского княжества. И она была только рада оказать содействие в убийстве мужа. Именно моя мать убедила отца поехать на встречу с предателем Святополком. Да еще уговорила Лешко не брать с собой большую дружину, и она же обещала Святополку награду и покровительство за нарушение вассальной клятвы.
Снова по лицу Аделаиды покатились слезы.
О времена, о нравы! Бурцев вздохнул. Конечно, если политика перемешана с любовью и адюльтером, всякое может быть. Однако голословно заявлять такие вещи и, тем более, безоговорочно верить в них – слишком не разумно. Нужны факты, доказательства, свидетели.
– Есть свидетель, – вспыхнула Аделаида, обиженная недоверием Бурцева. – Мой опекун, воевода Кракова Владислав Клеменс. Достойнейший человек. Он, как и подобает вассалу, всегда хранил верность отцу. Но о предательских кознях против Лешко Белоузнал слишком поздно. После смерти отца к Грымыславе прибыл Конрад. Якобы выразить соболезвования. Заговорщики, добившись своего, утратили бдительность, и воевода случайно подслушал беседу Конрада с матерью.
– И? – нахмурился Бурцев.
– И решил рассказать все услышанное детям своего господина. То есть мне, моему брату Болеславу и сестре Саломее.
– Гм, странно тогда, что вы, детишки, вообще уцелели. Раз уж пошла такая пьянка, заговорщики запросто могли бы вырезать весь род Лешко Белого и посадить в Кракове своего ставленника.
– Не все так просто, Вацлав. Открытые убийства и захват власти силой годятся не всегда. Соседние полькие княжества не признали бы прав нового властителя. Малопольские паны и народ тоже вряд ли присягнули бы на верность мазовецкому наместнику. К тому же у Конрада появился бы сильный противник в лице венгров. Ведь моя сестра Саломея состоит в браке с венгерским королевичем Кальманом Галическим.
– Как же тогда смог ваш воевода переговорить с твоей сестренкой? Отправился в Венгрию, что ли?
– А никак не смог. Саломея до сих пор ничего не знает. Мой брат Болеслав тоже. Ему было девять лет, когда погиб отец, так что брата сразу окружили люди, верные Грымыславе и Конраду. Сам же Конрад стал его законным опекуном. Быть опекуном малолетнего князя очень выгодно, Вацлав. Поскольку после смерти Лешко Белого Краковский стол унаследовал Болеслав, Конрад Мазовецкий получил возможность управлять через него всей Малой Польшей. Мой дядя теперь всячески оберегает брата от любого влияния извне. В общем, пробиться к Болеславу у Владислава Клеменса не было никакой возможности. Без особого пригляда оставалась только я. И воевода упросил мать отдать меня ему на воспитание. Мать не возражала – отдала. Как она сама сказала, «до поры до времени».
– То есть как это понимать – мать отдала. Какая ж мать отдаст свое дите?
Аделаида залилась краской. Да, нелегко даются эти признания княжне.
– А я ей была не нужна. Грымыслава вообще болезненно относилось ко всему, что напоминало ей об отце. Любила‑то она всю жизнь Конрада, а ложе делила с Лешко. Такова уж обязанность у княгинь: производить на свет наследников и девиц княжеского рода для выгодных династических браков. А я уродилась в отца. Похожа на него, как две капли. Вот и возненавидела меня мать люто с самого детства. Болеслав и Саломея – те больше на Конрада смахивают. Может, они его дети и есть – кто ж знает. А мне вот не повезло. Да еще и имя мое…
– А что с именем?
Аделаида вздохнула:
– Отец ведь тоже любил не свою законную жену, а княжну Агделайду – сестру покойного нынче князя Силезии Генриха Бородатого. И она любила Лешко. Даже, по слухам, встречалась с ним тайком пару раз. Да только отец ее Болеслав Высокий не пожелал выдать свою единственную дочь за молодого краковского князя: враждовал он тогда с Малой Польшей, в память о той любви Лешко Белый и назвал меня Агделайдой. Конечно, мамочке это не понравилось.
Бурцев встряхнул головой. Он вконец запутался в плетениях родословных и адюльтерах. Аделаида не умолкала:
– Мою участь Конрад и Грымыслава предрешили года назад. Уже тогда меня пророчили в жены сына Конрада – моему кузену Казимиру, князю Куявии. К счастью, сам Казимир тогда не горел желанием связывать свою жизнь со мной. Он в то время слишком увлекся дочерью Генриха Благочестивого Констанцией Силезской. Причем настолько, что пошел даже против воли отца, заявившись свататься к ней. Конрада взбесил тот поступок Казимира. В ярости повесил Яна Чаплю – наставника своего своенравного сына, который выполнял функции посредника между Казимиром и Констанцией. Свой гнев Конрад впоследствии объяснял нежеланием потворствовать кровемесительному браку, поскольку Казимир состоял с Констанцией в четвертой степени родства. Однако основнная причина заключалась в другом: по замыслу родителя, Казимир должен был жениться только на мне. Причем я, между прочим, прихожусь ему двоюродной сестрой. Но это обстоятельство ничуть не смущает Конрада. И я догадываюсь, почему. Если у меня и Казимира родится наследник, Конраду Мазовецкому не потребуется опекунство над Болеславом, которое рано или поздно должно закончиться. Брат может, к примеру, умереть от внезапной «хвори», внук Конрада унаследует Малую Польшу.
– Слушай, а почему бы Конраду просто не взять в жены твою мать и самому не родить наследника?
– Я же говорила – Конрад уже женат. На Агафи черниговской. И портить отношения с ее родствениками он не желает. К тому же мазовецкий князь и Грымыслава уже слишком стары, чтобы заводить наследников. Потому и мечтают повязать брачными узами меня и Казимира.

Глава 20

– Погоди‑ка, княжна, – перебил Бурцев. – Ты ведь и сейчас на невесту не больно‑то тянешь: возрастом не вышла, а раньше вообще ребенком была. О каком браке может идти речь? Этак и под статью попасть можно за совращение малолетних. Или у вас здесь совсем дикие законы?
Княжна гордо вскинула голову:
– Я не понимаю, о чем ты говоришь, русич. Для династических браков – возраст не помеха. Моя сестра Саломея была повенчана с восьмилетним королевичем Кальманом, когда ей исполнилось только три года…
Бурцев присвистнул.
– А брат мой Болеслав женился четыре года назад. Ему было тринадцать, невесте же – Кунигунде, или, как ее называют в народе, Кинге Венгерской, – всего пять лет.
– Свадьбу твоего брата тоже устроил Конрад?
– Нет, здесь мазовецкий князь оплошал. Если бы у Конрада была дочь, он непременно выдал бы ее за Болеслава. Но Бог не дал ему дочерей. Этот брак организовали венгры, уже породненные с родом Лешко Белого через Соломею и тоже рассчитывающие усилить влияние на краковский стол. Венгерские послы принудили Конрада отпустить Болеслава на встречу с соскучившейся сестрой. Брата, правда, сопровождал сильный отряд мазовецких рыцарей, однако разговор Болеслава и Саломеи проходил наедине. Уж не знаю, что они там обсуждали, но, к великому неудовольствию Конрада, Болеслав заявил о намерении жениться на Кунигунде – дочери венгерского короля Беллы. Дипломатия венгров, подкрепленная появлением их несокрушимой конницы на границе с Малопольским кяжеством, вынудила Конрада дать согласие на брак.
– Бедняга твой брат, – посочувствовал Бурцев. – Еще один марьяж без любви…
– А вот тут ты ошибаешься, Вацлав, – с доброй улыбкой покачала головой Аделаида. – Болеслав и Куникунда как нельзя лучше подошли друг другу, к детская дружба уже переросла в нечто большее, так что я искренне рада за брата – ему досталась достойная супруга. Уже сейчас о Кинге Венгерской расказывают легенды. Говорят, что, едва появившись свет, она сразу же восславила Богоматерь. Да‑да, смейся, Вацлав, родившаяся Кунигунда так и сказа: «Да здравствует Царица Небес!». А потом, как положено новорожденным, не произносила ни слова, пока не научилась говорить. Еще рассказывают, чтто перед свадьбой с Болеславом Кинга опустила свое обручальное кольцо в венгерскую соляную шахту Марамуреша и пожелала, чтобы такая же чистая соль появилась на ее новой родине в Польше, позднее соляные залежи действительно переместились под землей из Венгрии чуть ли не к самому Кракову – в Величку. Кинга показала слугам, где нужно рыть шурфы, и через некоторое время там обнарунли соль. Причем в первой же отколотой соляной глыбе нашлось и кольцо Кинги. Подобные чудеса, Врацлав, Господь не творит зря. Это добрый знак: браку Болеслава и Кунигунды благоволят Небеса.
– Честно говоря, верится с трудом. Но как бы то и было, Конрад теперь может грызть себе локти, рдь истинным наследником краковского престола станет сын твоего брата и этой венгерки Кунигунды, не так ли?
Аделаида помрачнела.
– Боюсь, что наследника не будет.
– Ну, не сразу, конечно. Сейчас‑то ваша Кинга Венгерская еще ребенок, заводить детей рановато. Но со временем…
– Ты не понял меня, Вацлав. Наследника не будет вообще.
– Бесплодие? – Бурцев уже пожалел, что затронул столь деликатную тему.
– Нет. Дело в другом. Болеслав и Кинга хоть и юны еще, но набожнее многих старцев. Они мало интересуются земными делами и бренной жизнью, проводя почти все свое время в постах и молитвах. По сравнению ними я – величайшая грешница.
– И что? – не понял Бурцев.
– Их стремлением к праведной жизни воспользовался Конрад. Да, он не препятствовал этому брак, но вернув Болеслава и Кингу в Краков, подослал к ним красноязычных немецких духовников. Долгими беседами и посулами вечной жизни они заставили брата и его жену дать клятву перед святым крестом.
– Клятву?
– Брат и его жена поклялись блюсти обет целомудрия. Отныне их помыслы чисты. Оба думают лишь об обретении Царствия Небесного. И… – По лицу Аделаиды разлилась краска стыда. – Семя Болеслава ни когда не попадет в лоно Кинги.
– Чушь! Сейчас они неразумные дети, готовы по клясться чем угодно и в чем угодно. Но позже, когда заиграют гормоны…
– В их чистых душах и светлых головах будут вечно играть лишь церковные гимны, – не то с жалостью, не то с завистью проговорила Аделаида. – Такие клятвы преступать нельзя. Болеслава уже сейчас люди называют Стыдливым. А Кингу – Благочестивой. И это на всю жизнь.
– Так, – начал рассуждать Бурцев. – Саломея за мужем за венгерским королевичем, у Болеслава никогда не будет ни сына, ни дочери. Остаешься ты, Аделаида. Выходит, твой ребенок станет основным претендентом на Малопольское княжество. Значит, ты у нас совсем не простая княжна. Прямо‑таки золотая.
– Вот именно. Конрад это прекрасно понимает. Да и венгры тоже спешно подыскивают мне жениха. Но у меня нет никакого желания отдавать им в качестве приданого вотчину отца. И уж тем более я не соглашусь присоединить Малую Польшу к дядиной Мазовии и Куявии его сына Казимира.
– Погоди‑ка. Ты же сказала, что Казимир без ума от Констанции Силезской.
– Любовь в развратном сердце Казимира – гость мимолетный, Вацлав, – горько вздохнула княжна. – Он непостоянен в своих чувствах. Да, пока я была сопливой девчонкой, куявский князь предпочитал обольстительную Констанцию. Но время идет. А время – враг уже расцветшей красоты. Казимир охладел к своей прежней возлюбленной. Да и уговоры старика‑отца не проходят бесследно. Когда мне только исполнилось шестнадцать, Казимир приезжал в Краков вместе с Конрадом. Думаю, это были смотрины. О, знал бы ты, как куявский князь пожирал меня глазами!
Аделаида скрипнула зубами, вспоминая неприятный визит.
– Думаю теперь, Казимир только и мечтает о том, как бы уложить меня на свое ложе.
– А тебя эта перспектива не устраивает?
– Я впадаю в бешенство, едва подумаю об этом! Выходить замуж за сына того, кто причастен к убийству моего отца?! Выходить замуж за собственного двоюродного брата?! Выходить замуж за развратника и через несколько лет оказаться в положении несчастной отверженной Констанции?!
– Ясно, – кивнул Бурцев.
– Да ничего тебе не ясно, русич! – в сердцах вскрикнула Аделаида. – Ты хоть видел это чудовище куявское?! Страшный, лысый, старый! Ему уже лет сорок, наверное. Вот кому я предназначена по воле Конрада и Грымыславы!
– М‑да, неравный брак вещь неприятная. Особено на фоне политических интриг и инцеста. Но все‑таки не ошибаешься ли ты, Аделаида? То, что наговорил тебе воевода Клеменс, могло ведь оказаться, гм, неправдой. Да и Казимир ведь не предлагал тебе еще руки и сердца?
Княжна аж подскочила. Лицо ее пылало от нег дования.
– Владислав Клеменс всю жизнь считал ложь тяжким грехом и всегда говорил правду, сколь бы горькой она ни была. За это его и ценил отец.
– Аделаида, – мягко произнес Бурцев, снова ycаживая разгоряченную собеседницу на шкуры. – Чтобы выдвигать такие серьезные обвинения против близкой родни, все‑таки нужны более весомые доказательства, чем свидетельство одного человека.
– А то, что я оказалась здесь одна, – не доказательство?! Люди Конрада вывезли Грымыславу и брата из Кракова перед приходом татар. А меня начали готовить к дороге Казимировы слуги и дружинники. На прощание мать… хотя какая она мне мать… «Увидимся на свадьбе в Куявии, дочка», – заявила она уезжая. И, смеясь в лицо, сказала, что Казимир будет мне хорошим мужем. Лучше, чем ей – Лешко. Подумай, Вацлав, какие тебе еще нужны доказательства!
Бурцев подумал. Пожалуй, что и никаких. В очередной раз он от души пожалел эту несчастную девочку с громким титулом. Да уж, не родись княжнивой…
– Значит, Святополк, убившей Лешко Белого, был марионеткой в руках твоей матери, а та в свою очередь выполняла волю Конрада, – подытожил Бурцев. – И сейчас они раскатали губу на тебя…
– Это еще не все! Я не сказала тебе главного, русич. У покровителей убийцы моего отца есть свой покровитель – более могущественный, коварный и дальновидный. Тот, кому сейчас меньше всего выгодно объединение Польши под сильным князем, каким стал Лешко Белый.
– Кого ты имеешь в виду?
Если тут за каждым интриганом стоит еще один интриган и интриганом погоняет, разобраться в хитросплетениях старопольской политики будет весьма непросто.
– Конрада, Ландграфа Тюрингии, – голос Аделаиды дрогнул и зазвучал тише. Неужели боится? Больше, чем коварную мать, подлого дядюшку и не милого девичьему сердцу двоюродного братишку‑жениха.
– Еще один Конрад? Тезка твоего дяди? Тоже какой‑нибудь князек?
– Магистр ордена германского братства Святой Марии.
– Какого, какого ордена?
– Тевтонского. Тевтоны сейчас – друзья и союзники моего дяди.

Глава 21

Тевтоны?! Опять?! Значит, и здесь они тоже водятся? Хотя где же им еще водиться, как не здесь?! Тринадцатый век – самое раздолье для немецких крестоносцев.
И все‑таки диковато: сюда он попал по вине неоскинхедовской секты тевтонов двадцать первого столетия… и – пожалуйста! – угодил во времена расцвета Тевтонского ордена.
– Ну‑ка, расскажи об ордене поподробнее, княжна.
– А чего рассказывать‑то? Основали его в Святой земле немецкие рыцари лет пятьдесят назад – во время Крестовых походов. Но свои владения в Палестине удержать не смогли. И с тех пор всюду ищут лакомые кусочки. Венгерское королевство уже познало их коварство. Венгры пригласили тевтонов как временных союзников в борьбе с половцами на земли Семиградья, но вскоре орден объявил эту территорию своей собственностью и начал заселять ее немецкими колонистами. Венгры едва изгнали пришлых рыцарей из страны. Тогда предыдущий магистр ордена Святой Марии Герман фон Зальц заключил договор с моим дядей. Конрад Мазовецкий отдал тевтонам всю Хелминскую землю Куявии на границе с Пруссией. Казимир Куявский не противился, а поддержал волю отца. Взамен орден обязался охранять Мазовецкое и Куявское княжества от набегов пруссов.
– И что, не охраняет?
– Почему же, охраняет. Но куда больше тевтонов интересует расширение своих вновь обретенных владений. Причем расширяют их они не только за счет прусских территорий. Тевтоны уже добились у Конрада и его сына Казимира разрешения на владение Добжиньской землей. По сговору с ними крестоносцы попрали законные права польских рыцарей, имевших в этих краях фамильные лены. Наших панов просто изгнали оттуда, а их замки заняли немцы. Даже орден Добжиньских братьев, созданный самим Конрадом Мазовецким для борьбы с язычниками‑прусами, остался без земель. Многие знатные и благородные добжиньцы после тех событий рассеялись по Польше, словно однощитные странствующие рыцари.
– Вообще‑то твоему дяде стоило бы гнать тевтонов прочь по примеру венгров, – заметил Бурцев.
– Да, но князь Конрад слаб и измотан постоянными стычками с пруссами. Дядя больше полагается на могущественного союзника, чем на собственные силы. А сплоченный и хорошо организованный орден Святой Марии сейчас могущественнее иного княжества. За спиной такого покровителя Конраду Мазовецкому живется спокойно. Пока, по крайней мере. Но тевтоны требуют платы. Предоставленных им земель и неслыханных привилегий, которыми пользуются немецкие рыцари в Мазовии и Куявии, Христовым братьям уже недостаточно. Они хотят получить влияние над всей Польшей и, подобно гигантскому спруту, повсюду тянут свои щупальца.
– И куда же они смогли дотянуться?
– Куявское и Мазовецкое княжества уже находятся под их пятой. В Поморье тевтоны начинают хозяйничать, как у себя дома. Великая Польша, лишенная князя, тоже рада склонить перед ними головы. А у нынешнего правителя Силезии Генриха Благочестивого слишком кроткий нрав. Он не мечтает об объединении Польши, а потому не страшен ордену. К тому же тевтоны обещали Генриху помощь в борьбе с татарами. Своих воинов орден, конечно, пришлет, но вот что он потребует взамен в случае победы?
Бурцев кашлянул, приостанавливая речь увлекайся княжны.
– А откуда тебе столько известно о тайных планах тевтонов? Слишком уж осведомлена ты для своих юных лет. А ведь тевтонские магистры вряд ли вели с тобой доверительные беседы.
– Прежний магистр ордена Герман фон Зальц беседовал с моим отцом. Послы ордена приезжали в Кракв незадолго до смерти Лешко Белого. На тех переговорах присутствовал и Владислав Клеменс. Позже опекун мне все рассказал.
– Что – все?
– Тевтонский магистр добивался разрешения поставить на Малопольских землях свои замки. Отец отказался. Заявил, что видит насквозь все тайные помыслы магистра и не даст немцам подмять под себя Польшу. Уезжая, фон Зальц был в ярости. А отец скоре погиб. Теперь же через опекунство послушного воле ордена Конрада над моим братом Болеславом тевтоны имеют возможность влиять на политику Малопольского княжества. Ну, а если я выйду замуж за Казимира и рожу куявскому князю сына – наследника краковского престола, орден навеки укрепится в отчине отца. Вот тогда‑то их замки и полезут, как грибы после дождя.
– Погоди, но ведь сейчас во главе ордена стоит уже не фон Зальц, – напомнил Бурцев, – а этот, как его… Конрад Тургинский.
– Тюрингский. Да, магистр сменился, но планы ордена остались прежними. Более того, аппетиты тевтонов возросли. Теперь им мало Пруссии и Польши. Ландграф Тюрингии Конрад мечтает о новом крестовом походе. Подготовка к нему уже ведется: до прихода татар при дворах польских князей, европейских монархов и в резиденции Папы частенько мелькали черные кресты на белых плащах орденских послов. И за мной, кстати, вместе с Казимировыми воинами в Краков приезжал один такой крестоносец. Наблюдал, все ли пройдет благополучно.
– Значит, те кнехты, что охраняли тебя и твой обоз, были людьми Казимира и тевтонскими при хвостнями?
– Нет. Отряд Казимира перебили дружинники моего опекуна Владислава Клеменса. Видя, что меня увозят силой, воевода напал на куявцев. Жаль, несколько человек сбежали и увезли с собой в Куявию и орденские земли весть о случившемся. Наверное, люди Казимира и посланники Конрада Тюрингского уже ищут меня по всей Польше.
– А опекун твой, воевода Клеменс, что же?
– Первейший долг городского воеводы – защищать город, а к Кракову подступали татары. Опекун не смог отбыть вместе со мной сам, но под охраной своих дружинников и вооруженных кнехтов отправил меня прочь из Малопольских областей. Через земли Силезии я должна была добраться до Великопольского княжества. Там для решающей битвы с татарами собирает войско брат Владислава Клеменса Сулислав. Я не знакома с ним, однако только у него могу сейчас искать защиты и покровительства. Увы, уйти от татар, как тебе известно, моему отряду не удалось. Должно быть, у коней этого поганого племени выросли крылья. От язычников не спасают расстояния. Как, впрочем, и крепостные стены. Знаешь, сколько городов уже пало под их натиском?
Бурцев не знал.
– Люблин, Завихвост, Сандомир, – скорбным голосом перечисляла Аделаида. – Под Турском полегло малопольское ополчение. Тогда Владислав вывел свою дружину к Хмельнику, чтобы там дать бой язычникам и не допустить татар к Кракову. Сопровождавшие меня дружинники тоже рвались под знамена свогo господина. Уповая на милость Божию, я не стала их удерживать. Для защиты от разбойников достаточно кхнетов, а отбиться от татар наш маленький отряд все равно не смог бы. Ну, а потом…
В глазах Аделаиды снова блеснули слезы.
– Думаю, воевода не очень‑то верил в победу, иначе оставил бы меня в городе. Но не оставил ведь… Наоборот, все торопил – поезжай, мол, скорее из Кракова, пока на дорогах тихо.
Она с трудом сглотнула, прежде чем продолжить:
– По пути к нам прибились беженцы. Я не могла отказать им в защите, хоть и возненавидела этих не счастных за дурные вести, что они везли с собой.
Тяжелый – от самого сердца вздох…
– А вести такие, Вацлав. Дружина моего опекуна разгромлена, а сам он… сам…
Слово «убит» так и не было произнесено. Несколько секунд тягостного молчания дали Бурцеву возможность осмыслить услышанное. Княжна, эта взбалмошная и беззащитная семнадцатилетняя девочка, осталась совершенно одна. Отец погиб, заботливый опекун тоже. Малолетний братец находится под чужим влиянием и к тому же ушел с головой в религию. Сестра живет в иноземном государстве. Мать терпеть не может собственную дочь. Дядя – марионеточный князек тевтонов – замыслил ненавистный брак. Двоюродный брат мечтает затащить юную кузину в постель. А на неведомого Сулислава, которого краковская княжна и в глаза‑то не видела, надежда слабая. Да и добраться до него – не горсть изюма съесть.
– Беженцы шли отовсюду, – тихо заговорила Аделаида. – Обезумев от страха, они рассказывали нехорошее. От них я узнала, что под Торчком язьчники разбили сандомерское войско воеводы Пакослова и кастелянина Якуба Ратиборовича, которые шли на помощь Владиславу Клеменсу. Потерпели поражние и малые дружины князей Владислава Опольского и Болеслава Сандомерского. Татары взяли Поланец Вишлец. И Краков тоже… Хотели захватить город на скоком, но вовремя протрубил тревогу дозорный тpубач. Язычники сбили его стрелой – прямо в горл попали, однако краковцы успели закрыть ворота, только это все равно не спасло город. Заколдованные татарские пороки, снаряженные магическим огнем способны проломить и сжечь любую стену.
Княжна тихонько всхлипнула.
– Мы шли от Вислы к Одре… Но быстро передвигаться с обозом беженцев невозможно. А бросить этих несчастных – не по‑христиански. Ты меня понимаешь?
– У тебя доброе сердце, Аделаида, – он еще раз провел ладонью по ее волосам.
– Эх, Вацлав, – с какой‑то даже детской обидой произнесла вдруг полячка из‑под его руки. – Какая жалость что ты не рыцарь. Будь ты благородным паном по рождению…
Он удивленно посмотрел в ее влажные глаза.
– Я бы обвенчалась с тобой в первой же попавшейся церквушке. Хотя бы ради того, чтобы досадить дяде, брату и тевтонскому магистру.
Бурцев отвел взгляд, пряча невеселую улыбку. Похоже, его личное мнение по поводу перспективы бракосочетания девушку не интересовало.
И все же в эту минуту он тоже искренне пожалел об отсутствии знатного происхождения, громкого титула и длинной родословной. А что, обзавестись рыцарским званием было бы совсем не лишним. Дело тут, разумеется, не в Аделаиде. Или… Или именно в ней дело? А, пан Вацлав?
– Русич, у тебя не осталось чего‑нибудь поесть? – Неожиданно менять тему разговора княжна умела как никто другой.
Снова перед ним сидела беспомощная, нахохлившаяся, как воробушек, девочка‑подросток с голодными глазами.
Бурцев покачал головой. Денек выдался без завтрака, обеда и ужина. И спать им, похоже, придется на голодный желудок.
– А где мы будем ночевать? – Полячка растерянно огляделась. – Здесь нет даже моей повозки, а я помираю от усталости.
Бурцев кивнул на шкуры‑попоны, пропахшие конским потом:
– Насуем под них веток… Не пуховая, конечно, перина, но все удобнее, чем на голой‑то земле. Поможешь?

Глава 22

Она честно пыталась помогать, но, исколов нежные пальчики о хвою, расплакалась и уселась на прежнее место. Так и сидела, пока Бурцев охапку за охапкой таскал наломанные ветки, хворост и еловые лапы. Только под конец работы Аделаида внесла‑таки свою скромную лепту в общее дело: отошла к ближайшим деревьям и с сосредоточенным лицом положила на собранную Бурцевым кучу несколько прутиков. И то прогресс!
– Молодчина, княжна! – похвалил он.
Немудреная постель готова. Внизу – хрустящая подстилка, выпиравшая под шкурой‑попоной некомфортными буграми. Сверху наброшена еще одна шкура – одеяло.
– Располагайтесь, ваше высочество, – широким жестом пригласил Бурцев.
– А твой ремень?! – напомнила она.
Ах да, конечно! Разговор по душам и упоминание о гипотетической свадьбе назло врагу вовсе не означает, что Аделаида согласна спать с мужчиной, без хотя бы символической границы. Тем более что «Какая жалость, Вацлав, что ты не рыцарь…»
– Глупо, Аделаида. Все равно придется по очереди дежурить всю ночь, так зачем же тогда…
– Ремень! – требовательно протянула руку, девушка.
Со вздохом Бурцев расстегнул пряжку и отдал ремень. Она растянула его во всю длину и быстрень поделила пространство на шкуре. Причем себе, к отметил Бурцев, худенькая тростиночка‑княжна отхватила большую половину.
Приминая хрустящую подстилку, девушка влез на ложе, перетянула на себя почти все одеяло и укуталась в шкуру с головой. Эх, вот бы и ему сейчас так.
– Ладно, подежурю первым, княжна, – проворчал Бурцев. – Но учти, потом разбужу тебя.
Ответом было лишь уютное посапывание. И снова он терпел песок в глазах и свинцовую тяжесть в веках, пока звезды не начали тускнеть, а на черном небе не появились первые проблески рассвета. Cил бороться со сном не стало. Если он сейчас же не ляжет, то уснет сидя. Или даже стоя. Не забудется в чуткой дреме, как там, у повозки княжны, а отключится по настоящему – провалившись на несколько мертвь часов в бездонный чернильный колодец. Прошлая бессонная ночь и тяжелый день давали о себе знать.
Однако спать обоим теперь, когда выяснилось, что по лесу шныряют не только всадники в масках, но местные «зеленые братья» во главе с усатым рыцрем, – безрассудство. «Что ж, княжна, вот и наступило твое время заступать на пост, – подумал он. Ивини, но я не двужильный».
Тормошить Аделаиду пришлось долго. Девушка поднялась медленно, словно сомнамбула. Выслушал Бурцева, не открывая глаз, кивнула, давая понять что полностью согласна с его доводами.
– Зенки‑то все же раскрой, княжна, а то опять со сморит.
Тяжкий стон… Полячка послушно подняла длинные пышные ресницы, часто заморгала.
– Так‑то лучше! Ты ведь понимаешь, что спать тебе сейчас никак нельзя?
Кивок.
– На тебя можно положиться?
Еще кивок.
А потом сила тяжести возросла неимоверно. Бурцев рухнул в трескучую упругую массу. И сгинул, растворился, растекся в ней грудой расслабленных, трепещущих от предвкушения долгожданного отдыха мышц. Только и успел, что пробормотать:
– Разбудишь меня, когда в лесу… светло… отправимся… доро… у…
Последнего кивка, если тот и был, он уже не видел. В полуосознанном усилии укрылся куском шкуры. Запах конского пота и хвои был острым и пряным. А пришедший вместе с ним сон – мягким, всепоглощающим.
… Проснулся Бурцев от холода и дробного костяного звука, выбиваемого его собственными зубами. Одеяло куда‑то подевалось. Зябкое утро обступало со всех сторон. Бр‑р‑р, весьма зябкое. И достаточно уже светлое, чтобы давным‑давно тронуться в путь. Почему же Аделаида его не разбудила?
Да все, блин, потому же! Княжна не выдержала предутренней вахты. Лежала рядом с Василием, плотно закутавшись в их общую шкуру, и спала безмятежным сном праведника. Даже сладко улыбалась далеким видениям. Интересно, когда она задремала – сразу же после пробуждения или все‑таки пободрствовала хотя бы с полчасика? Впрочем, какая разница? Главное, что благосклонная фортуна позволила им провести вторую ночь в лесу без приключений. Но если ночные дежурства так будут продолжаться и впредь…
По‑хорошему, конечно, надо бы растуркать эту девицу и отчитать как следует. Может быть, отшлепать, невзирая на титулы. Но, еще раз взглянув на спутницу, Бурцев понял: не сможет. Рука не поднимется.
И язык тоже. Сейчас он мог только умиляться. Ну, полячка! Ну, княжна! Мало того, что намотала на себя все одеяло, так еще и забилась к нему под бочок. Попросту перекатилась через разделительный ремеш пригрелась.
Вот будет шуму, если Аделаида поймет, что спали они на одной половине походного ложа чуть ли не в обнимку. Лучше ей ничего не говорить, а сама, гляди, и не вспомнит, с какого боку на шкуру залазила. Сонная ведь была, как сурок зимой.
Аккуратно, стараясь не разбудить девушку, он начал медленно сползать с постели. И замер. Стоп! Сейчас лучше вообще не двигаться, ну а княжна… Княжна вряд ли станет допытываться, что он делает на половине постели, когда увидит с десяток стрел, направленных в их сторону.
Лучники в волчьих шкурах и мохнатых шапк осторожно – в полшага, в четверть шага, чтобы не потерять с кончика стрелы цель – выходили из‑под прикрытия деревьев. Приближались молча. А че тут говорить‑то? И без слов ясно: одно резкое движние – и Василий с княжной превратятся в подушеки для гигантских оперенных иголок. Хотя девушку тронут вряд ли, но тем хуже для него. Все хищно поблескивающие наконечники польских робингудов достанутся ему. Бурцев легонько тронул Аделаиду: руку, моля бога, чтобы она не спровоцировала луников резким движением. К счастью, княжна все еще была сонной, а движения ее – заторможенными.
– Что это? Кто это?
Она села на постели, по‑совиному хлопая глазами.
– Полагаю, наши вчерашние знакомые, – шепнул Бурцев.
Он узнал среди лучников трех давешних лесных стрелков. Особые приметы – синяки, ссадины и выбитые зубы.
– Главное, не дергайся, княжна, и все будет хорошо.
Бурцев поднял руки ладонями вверх. Универсальный жест мира. Вроде бы успокаивает даже самых кровожадных дикарей. А эти лесные хлопцы в шкурах здорово смахивают на одичавшее племя.
– Мир вам!
Бурцев очень старался, чтобы голос его звучал дружелюбно, а с лица не сходила улыбка. Никто из лучников оружия не опустил. И никто не ответил на приветствие. Лишь самый молодой глянул мельком на самого старшего, словно спрашивая, когда же можно будет стрелять. И то верно: долго ли удержит человек оттянутую тетиву тугого лука?
– Встать! – распорядился старшой, черноволосый, широкоплечий, с косматой бородой, нестрижеными усами и бугристыми мышцами. Руки бородача чуть дрогнули от напряжения. Пальцы жаждали по‑скорее пустить стрелу.
– Хорошо‑хорошо, уважаемый, – Бурцев поднялся. – Уже встаем.
– Да как вы смеете?! – заверещала было возмущенная полячка.
– Тихо, – шикнул он. – Делай что говорят.
Аделаида порывисто встала, испепеляя взглядом вожака лесной шайки. Жар и пепел, впрочем, бородатого не засыпали. Его глаза были по‑прежнему такими же острыми, колючими и холодными, как наконечник стрелы. А рука на тетиве подрагивала.
Бурцев прикинул расстояние. Далековато для нападения. К тому же десять лучников – не троица скинхедов. Да если бы и не лучников… Десяток противников ему не раскидать. Не супермен все‑таки.
– Оружие на землю! – приказал предводитель лучников.
Оружие? Какое оружие? Ах, это! Бурцев вытащил кинжал Аделаиды, предательски топорщивший карман. Швырнул его вместе с ножнами к ногам бородача.
– Богдан, – обратился тот к молодому лучнику, – свяжи мужику руки, да покрепче.
Вязать узлы Богдан оказался мастер: прочные ремни больно врезались в запястья и сцепили руки не хуже милицейских браслетов. Пленников лесные стрелки все еще держали под прицелом, так что сопротивление сейчас неуместно: хоть одна из стрел, достанет его сразу. А не его, так девчонку. Утешала лишь мысль, что их не прикончили спящими. И если вяжут, значит, убивать пока не собираются.
– Теперь бери лошадь, – последовал новый приказ бородача.
Расторопный Богдан – он, кажется, был в этой компании чем‑то вроде салаги или мальчика на побегушках – накинул самодельную узду на гнедую кобылицу, которая паслась неподалеку.
– Что вы намерены с нами делать, скоты? – Голос Аделаиды был преисполнен достоинства и презрения. О, эти лесные бедолаги еще не знают, с кем и придется иметь дело! С княжеской дочкой! Невыспавшейся…
– Пан Освальд разберется, – с пугающим спокойствием ответил главный «скот» в волчьей шкуре. И опустил наконец лук. Его примеру последовал остальные. – Пан Освальд всегда и со всеми разбирается по справедливости.

Глава 23

До лагеря таинственного Освальда они добрались когда от утренней зябкости не осталось и следа, а солнце стояло высоко в зените, щедро орошая лес почти отвесными лучами. Лагерем, собственно, это временное лесное стойбище можно было назвать весьма условно Несколько навесов, шалаши, сооруженные на скорую руку, старый выцветший шатер посреди притоптанной поляны. Чуть поодаль – коновязь из поваленного и грубо отесанного бревна на козлах. У коновязи – лошади самой различной масти и стати. Еще с пяток расседланных лошадок бродят за навесами, выискивая в грязи и прошлогодней листве молодую зелень. Мечи в ножнах и без, луки, стрелы, топоры, щиты, шлемы, рваные и не очень кольчуги – висели на ветках вперемежку с плохо выстиранной одеждой и конскими попонами. Оружие валялось и на земле, и в грудах всевозможной утвари. В стороне – несколько скрещенных копий, прислоненных к деревьям и воткнутых в землю. Древка служили вешалками для сбруи.
Царивший всюду беспорядок никого не смущал. Каждый обитатель лагеря, видимо, прекрасно знает, что хватать, куда бежать и что делать в случае опасности. «Анархия – мать порядка», – усмехнулся Бурцев, переступая через свежую – дымившуюся еще – конскую лепеху.
Место, впрочем, анархически настроенная лесная вольница выбрала удачно. Лагерь располагался в низине, за стеной сплошного – в рост всадника – кустарника и еще более высокого ивняка. Под кустами журчал ручеек: здесь выбивалось на поверхность сразу несколько родников, так что люди и кони утоляли жажду явно не грязным снегом. Да и питались не сухарями. Неподалеку от шатра дымился костер. Оттуда доносился запах жареного мяса. Интересно, накормит ли пленников загадочный Освальд? Жрать хо‑очется!..
Прежде чем попасть в лагерь, увидеть дым и почуять аппетитный дымок, они миновали три поста. Из‑за деревьев, из‑под деревьев и даже откуда‑то сверху – с деревьев – надежно скрытая от глаз стража окликала мускулистого бородача. Тот перекидывался с невидимками парой фраз и вел отряд дальше. Зато в самом лагере на пленников и их провожатых почти не обращали внимания. Хоть народу тут было немало. В основном простой люд – в волчьих шкурах, овчинных тулупах или в не по размеру подобранных, нескладных, побитых, помятых, продырявлены чиненных‑перечиненных доспехах с чужого плеча, гораздо реже встречались кнехты. Еще реже – дружиники, облаченные в «родное» железо. Видимо, cpеди них и следовало искать «пана Освальда».
– Богдан, покличь пана! – обратился бородатый предводитель стрелков к молодому лучнику.
Парень побежал к шатру. Никакой охраны там оказалось. Чтобы попасть внутрь, Богдану достаточно было лишь откинуть полог. Из шатровой тени на зов выступил знакомый уже Бурцеву высокий пышноусый рыцарь. Сейчас он был без доспехов – в мexoвой накидке, плотных стеганых штанах и шерстяном плаще. Но одной рукой рыцарь придерживал меч, висевший на перевязи у левого бедра. Ох, не нравится Бурцеву этот человек с холодным взглядом и холодным клинком.
– Мы нашли их возле черной опушки, пан Освальд, – почтительно доложил бородач. – Спали, как голубки, и…
– Потом доскажешь, дядька Адам, – оборвал пан лучника. Тот послушно отошел. Расступились и остальные стрелки. Повисла тягостная пауза. Рыцарь удивленно смотрел на полячку, та сверлила его ненавидящие глазами. Бурцев зыркал по сторонам в поисках спасения.
– Княжна Агделайда? – Освальд еще раз недоверчиво оглядел непрезентабельный наряд девушки. – Дочь малопольского князя Лешко Белого?
И откуда он все знает?! Миниатюрная княжна, задрав по своему обыкновнию подбородок, умудрилась взглянуть на усатого верзилу сверху вниз:
– Да это я. А теперь назови свое имя, рыцарь, посмевший пленить Агделайду Краковскую. Твой герб мне не знаком. Ты не из Малопольских областей?
– Я – Освальд Добжиньский – чуть склонил голову усач. – А ты, княжна, вовсе не пленница. Ты – желанная гостья в моем скромном лагере.
– Добжиньский? – нахмурилась Аделаида. – Теперь Добжиньскими землями владеет германское братство Святой Марии. Выходит, ты вассал тевтонов, Освальд?
– У меня нет господина, княжна. И я не являюсь ничьим вассалом с тех самых пор, как Конрад Мазовецкий и Казимир Куявский отдали тевтонам лен моего отца, деда и прадеда. Я не единожды ходил под знаменами твоего дяди в походы на язычников‑пруссов и дважды спасал ему жизнь. Я три месяца носил на одежде желтую звезду и красный меч ордена братьев Добжиньских, основанного Конрадом Мазовецким для обороны польских границ. Я ни разу не предавал своего господина, но был предан им. Моей верности Конрад предпочел посулы немецких крестоносцев, а куявцы князя Казимира сами привели тевтонов к замку моих предков – к Взгужевеже, «Башне на холме». Орденские братья хитростью захватили замок и казнили моего отца, пытавшегося оборонить свою вотчину. И сейчас я вынужден влачить жизнь полунищего безземельного странствующего рыцаря. Так что меня уже не связывают ни с твоим дядей, ни с его сыном Казимиром Куявским узы вассальной верности, Агделайда Краковская. Но вот ненависть к мазовцам, куявцам и тевтонам, которые хозяйничают нынче в Взгужевеже, все еще клокочет в моем сердце.
Вздох облегчения вырвался из уст полячки. Да и манера ее речи сразу переменилась:
– Если ты не на стороне магистра Конрада Тюрингского и его польских союзников, то, вероятно, позволишь мне продолжить путь, благородный Освальд. Я должна найти надежное убежище, поскольку предполагаю, что меня разыскивают куявцы, мазовцы и люди орденского магистра.
– Ты правильно предполагаешь, княжна, – усмехнулся усатый рыцарь. – Гонцы из Мазовии и Куявии уже прокричали на городских площадях и деревенских улицах о пропаже неподалеку от Вроцлава краковской невесты Казимира Куявского. Они сообщили, что твою охрану перебили нечестивые татары, но тебе по милости Божьей удалось спастись. Сам Казимир остановился сейчас в Вроцлаве, а его поисковые отряды шныряют повсюду, словно стаи охотничьих псов. Между прочим, большая награда обещана тому, кто найдет тебя и доставит куявскому жениху: столько гривен, сколько сможет унести человек. И именно по этому я не намерен отпускать тебя, княжна.
– Рассчитываешь на награду, мерзавец? – зло прошипела Аделаида. – Или надеешься, что тебе вернут отобранное однажды?
Освальд посуровел:
– Нет, Агделайда Краковская, на это надежды у меня нет. Я слишком долго веду войну с твоим дядей, двоюродным братом и тевтонами, а потому объявлен ими вне закона и вынужден укрываться в Силезских лесах – подальше от Куявии и Мазовии. Кроме того, никогда и ни при каких обстоятельствах Освальд Добжиньский не примет награду из рук врага, смертельно оскорбившего его самого и весь его род изгнанием.
– Тогда почему же?! Зачем ты меня задерживаешь, Освальд?
– Не хочу отдавать немецким крестоносцам ключ к Малопольскому княжеству. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: если дочь покойного краковского князя Лешко Белого выйдет замуж за сына орденского прихвостня – мазовецкого князя Конрада Казимира Куявского…
– Я не выйду за него замуж! Ни‑ког‑да!
– Разумеется, не выйдешь, Агделайда! Если не покинешь этот лес. Тебе хотелось найти убежище, недоступное мазовцам, куявцам и тевтонам? Так считай, что ты его нашла. Будь моей гостьей, княжна, толькоко не пытайся выйти за пределы лагеря. Здесь ты получишь все необходимое, и никто не посмеет тронуть тебя пальцем.
– Твое гостеприимство слишком похоже на полон, Освальд Добжиньский, – сощурилась княжна.
– Хороший полон лучше дурного брака, – парировал тот. – И гораздо лучше смерти, благородная Агделайда. Не принадлежи я к древнему роду и не заботься о своей чести, то просто зарубил бы тебя на месте. Это самый верный способ досадить тевтонам и их приспешникам.
Аделаида побледнела. Толи от гнева, то ли от страха.
– Конечно же, я этого не сделаю, – успокоил Освальд. – Я хоть и живу в лесу, но еще не забыл рыцарского кодекса. А вот… – Он выразительно окинул взглядом лагерь: – Эти люди, княжна, не столь щепетильны. Поэтому постарайся все‑таки держаться поближе ко мне.
Дочь Лешко Белого хранила презрительное молчание. Освальд воспринял его как знак согласия.
– Ну, вот и славно. Ступай в мой шатер. Отныне он принадлежит тебе, Агделайда. Туда доставят еду, питье, нагретую воду для омовений и кое‑какую одежду. В отбитом у немецких купцов обозе мы раздобыли женский гардероб. Принадлежал он, правда, служанкам, уж не обессудь. Но зато платья чистые и не рваные.
– А мой… э‑э‑э, спутник? – Аделаида растерянно взглянула на Бурцева.
Вспомнила наконец!
– С ним у меня будет особый разговор. Освальд повернулся к лучникам: – Уведите княжну в шатер и позаботьтесь о ней. Поставьте стражу. Чтоб никто туда не совался. И не высовывался тоже.

Глава 24

Как только Аделаиду вежливо, но настойчиво впихнули за полог шатра, от взгляда добжиньского рыцаря повеяло неприязненным холодком.
– Кто ты? Отвечай! – С Бурцевым рыцарь говорил менее любезно.
Кто он? Представиться по форме? Имя, фамилия, должность и… и год рождения? Так ведь этот Освальд юмора не оценит. Уж лучше придерживаться легенды, которую невольно сочинила для него польская княжна.
– Вацлав. Ополченец.
Жрать хотелось жутко, а от ремней, накрученных Богданом, руки ныли – мрак.
– И чьего же ты войска ополченец, Вацлав? – рыцарь не замечал страданий пленника и не намеревался ни угощать его, ни развязывать.
– Клеменса, – угрюмо соврал Бурцев, – Владислава Клеменса. Я послан, чтобы…
– Кто твой сотник? – перебил Освальд.
– Сотник? – Да откуда ему знать имена сотников Краковского ополчения!
– А десятник?
– Я шел в бой под прямым командованием Владислава Клеменса, – брякнул наудачу Бурцев.
– Вот как? – Рыцарь скривился в усмешке. – Очень интересно…
Блин! Похоже, сморозил глупость. Допросы вести этот добжинец умел не хуже иного дознавателя.
– К моему отряду, да будет тебе известно, примкнуло много народа. Разного народу, Вацлав.
Освальд поискал кого‑то взглядом, громко окликнул человека со свежим шрамом на пол‑лица и в добротной кольчуге двойного плетения:
– Янек!
Крутая кольчужка. Абы кто щеголять в такой не станет. Да и делалась, сразу видно, – на заказ. Сидит вон как влитая. Знатный, видать, пан этот Янек.
– Ты ведь знал всех, кто бился под личным началом краковского воеводы, Янек? – К человеку со шрамом рыцарь обращался почти как к равному.
– Да, я служил при воеводе и был хорошо знаком со всеми его дружинниками.
– Этот ополченец утверждает, что он тоже состоял в дружине Владислава Клеменса, – хохотнул добжиньский рыцарь.
Янек нахмурился:
– В дружину воеводы никак не мог попасть ополченец. Я не знаю этого человека. В первый раз вижу. Освальд кивком поблагодарил Янека и вновь повергнулся к Василию: – Итак, ты меня обманул, Вацлав. Больше делать этого тебе не советую. – Рыцарь демонстративно положил ладонь на эфес меча. – Повторяю вопрос. Кто ты?
Бурцев вздохнул. Что он мог ответить?
– Случайный попутчик княжны.
– Попутчик? – Пальцы рыцаря сжали рукоять меча, наполовину вытащили клинок из ножен. Солнечные зайчики брызнули с обнаженной стали. – Опять лжешь, Вацлав? В бою у трех сосен мой оруженосец видел, как ты надел на дочь Лешко Белого какие‑то диковинные кандалы, бросил ее на лошадь и увез совсем не так, как положено возить княжну. Кому ты хотел отдать свою добычу, попутчик? Конраду? Казимиру? Тевтонам?
– Я лишь хотел уберечь княжну от напавших на нас татар и от твоих разбойников, – скрипнул зубами Бурцев.
– Мы не разбойники! – Лицо Освальд перекосилось от ярости. – Хоть и громим мазоветские, куявские, тевтонские, татарские отряды и обозы, но лиходеями нас называть не смей, Вацлав! Беженцев мы не трогаем и воюем только с врагами Польши и их приспешниками.
Партизаны, значит. Впрочем, все равно – погибать ли от рук атамана разбойничьей шайки или от меча благородного рыцаря‑партизана. Смерть – она в Африке смерть. И в Польше тринадцатого столети тоже…
– А что касается татар, – продолжал Освальд, совладав с гневом, – так язычники в этот лес вообще не заходили. Их Измайлово племя движется сейчас в сторону Вроцлава по княжескому тракту.
– Но как же всадники в масках? – удивился Бурцев.
– В этих, что ли? – рыцарь небрежно кивнул в сторону ближайшего навеса.
Там, в куче скарба, трофейного оружия и тюков фуражом, валялось несколько не замеченных ранее Бурцевым «тартарских» личин. Прямо на него уставилась прислоненная к треснувшему щиту знакомая маска с двумя выпирающими клыками.
– Под ней прятал лицо Якуб Одноухий – пояснил Освальд. – Правая рука Казимира Куявского, исполнявший со своей шайкой самые грязные поручение князя. Вот уж кто истинный лиходей и разбойник. Когда‑то я лично отсек ему ухо. А вчера – голову. Такой головы не жаль. Хоть и польская она, но поганая слишком.
– А маски? Зачем же маски? – не мог взять в толк Бурцев.
– Да чтоб не узнали. Якубу и его людям никак нельзя было отбивать Агделайду для Казимира Куявского с открытыми лицами. Не добре это, когда поляки поляков же избивают и увозят княжну силой. А ну как пойдут слухи? Если же станет известно, что на беженский обоз и кнехтов дочери Лешко Белого напал татарский разъезд – так то совсем другое дело. Потому и искали малопольскую княжну куявцы в демоновых личинах, прикинувшись богопротивными язычниками. Но такие личины, Вацлав, могут обмануть, смутить и напугать только того, кто ни разу не видел настоящих татар. А я видел и не единожды вступал с ними в схватку. Хорошие они воины, но на демонов, вопреки молве, не похожи и масок никто из язычников не носит.
Бурцев кивнул. Он и раньше‑то сомневался, что конники в масках, охотившиеся за Аделаидой, – настоящие татары. Но вот почему Освальд тоже разыскивал княжну? Он‑то как узнал, какая важная птица залетела в здешние леса?
– А тебе откуда стало известно о княжне, пан рыцарь? – вежливо поинтересовался Бурцев.
– Было кому рассказать, Вацлав, – снова нехорошо усмехнулся Освальд. – И о знатной панночке, и о княжеском гербе на повозке – белом коронованном орле на красном фоне. Не ты ведь один спасся из обоза, на который напал Якуб Одноухий.
Разве? Вроде бы «маски» на глазах Бурцева беспощадно вырубили всех – от мала до велика.
– Есть у меня один свидетель, есть. Вон, у огня сидит.
Возле костра, где жарилась кабанья туша, мелькнула рыжая голова.
– Яцек! – позвал Освальд.

Глава 25

– Тартарин он, пан рыцарь, как есть тартарин! – бормотал беззубый землепашец. Даже к связанному Бурцеву Яцек опасался подходить близко и держался на более почтительном отдалении, чем от самого Освальда. – Колдун языческий! С ним мужики из нашего ополья справиться не смогли.
– Правда? – Рыцарь взглянул на пленника другими глазами. С уважением, что ли… – Ну‑ну… Ты ведь, Вацлав, и трех лучников дядьки Адама раскидал у трех сосен. Ох, сдается мне, не простой ты ополченец. Совсем не простой.
Бурцев пожал плечами. Освальд продолжал:
– Я готов поверить, что ты действительно не вез княжну к куявцам, мазовцам или тевтонам, хоть и мог получить за Агделайду такую награду, что век горя не знал бы…
При слове «награда» насторожился Яцек. Глаза полыхнули алчным блеском, а уши… Уши под взлохмаченной рыжей шевелюрой аж ходуном заходили.
– Да, пожалуй, я в это поверю, – продолжил Освальд, – но лишь потому, что против тебя, Вацлав, выдвигается не менее серьезное обвинение. Яцек утверждает, что ты – пособник Измайловых сынов, безбожников и язычников, извергнутых адовой бездной. Если он прав, то, выходит, именно им ты хотел отдать Агделайду Краковскую.
– Ничей я не пособник и никому отдавать княжну не собирался, – устало возразил Бурцев. – Она на правляется к Сулиславу – брату воеводы Владислава Клеменса. А я всего лишь ее сопровождаю.
Яцек слушал внимательно. Настолько внимательно, что Бурцев мысленно обругал себя: не стоило, наверное, болтать в присутствии рыжего о цели путешествия Аделаиды.
– Вообще‑то у тебя есть возможность доказать правдивость своих слов, Вацлав, – задумчиво сказал польский рыцарь. – Кто‑нибудь другой приказал бы тебя повесить без разбирательств…
«Ну, это мы уже проходили!» – Бурцев вспомнил гонца Генриха Благочестивого и его краткое «вздернуть».
– … но я в подобных делах больше полагаюсь не на скоропалительное решение смертных судей, а на высшее провидение. Законы Польской правды позволяют обвиняемому уповать на Божий суд. И я спрашиваю тебя, Вацлав, согласен ли ты подвергнуться испытанию и доказать свою невиновность на этом суде?
– А если откажусь?
– Тогда – петля. Без всякого суда.
Бурцев понятия не имел, в чем заключается Божий суд по Польской правде тринадцатого века. Однако не ведомое испытание предпочтительней верной смерти. Может быть, перед Божьим судом полагается накормить обвиняемого или хотя бы развязать ему руки.
– Согласен. Валяй, Освальд, суди.
– Прекрасно! Обойдемся без лавников и коморников. Я не прибегал к их помощи, когда разбирал жалобы на землях Взгужевежи, не потребуются они мне и здесь.
Освальд заметно приосанился. Он явно страдал от комплекса непризнанного юриста и намеревался использовать предоставившуюся возможность поиграться в правосудие. А может быть, у этой лесной братии просто не хватает других развлечений, и Божий суд, чем бы он там ни был, для них – единственно доступное шоу?
– Божий суд! – громогласно провозгласил Освальд. Обнаженный меч в его руке взметнулся к небу.
– Божий суд! Божий суд! Божий суд! – загомонили лесные воины. Все побросали свои дела. Даже повара, плеснув на угли водой, оставили вертел с недожаренной тушей вепря.
Не прошло и трех минут, как вокруг Освальда и Бурцева столпились обитатели лагеря. Пропускать Божий суд не хотел никто. Не повезло только лучникам дядьки Адама – им надлежало сторожить княжну в шатре.
Радостный галдеж прекратился, стоило Освальду еще раз взмахнуть обнаженным мечом. Наступила тишина. Голос рыцаря зазвучал громко и торжественно:
– Вацлав, ты не признаешь обвинения в пособничестве язычникам, так ли это?
– Так.
– И ты не можешь выставить перед судом свидетелей в свою защиту?
– Вообще‑то могу. Княжна…
– Агделайда, дочь краковского князя Лешко Белого, не будет твоим свидетелем, ибо она не могла знать о твоих тайных помыслах. Княжне неведомо, куда ты на самом деле намеревался ее везти. Есть ли у тебя еще свидетели, готовые подтвердить твою не виновность?
– Нет.
– В таком случае ты можешь доказать свою правоту в священном поединке. А если по какой‑либо причине не можешь биться, тебя подвергнут испытанию железом или водой.
– То есть как это? – насторожился Бурцев.
– Тебе придется пройти голыми ногами по раскаленному железу. Или пронести его в руках. Затем твои раны обвяжут воском и травами, а на третий день снимут повязки. Если ожоги не заживут, ты будешь признан виновным.
– А испытание водой?
– Оно пройдет в озере, куда впадает наш ручей. Тебя привяжут к бревну и бросят в воду. Твоя вина будет доказана, если бревно перевернется и ты окажешься под водой.
– Поединок, – угрюмо произнес Бурцев. – Я выбираю поединок.
Толпа возликовала. Оно и понятно – гладиаторский бой не идет ни в какое сравнение с занудной возней железного или водного испытания.
Снова взметнулся вверх меч Освальда. И снова крики смолкли.
– Да будет так! Ответчик Вацлав, против которого свидетельствовал кмет Яцек, по доброй воле выбрал поединок. Пусть же Господь укажет нам правого.
– Я что, должен биться с ним? – Бурцев уставился на Яцека. Тот в ужасе попятился. Справиться с таким пугливым противником не составит труда – это ведь ясно и без веяких Польских правд.
– Нет, Вацлав, – покачал головой Освальд. – Яцек лишь свидетель, а обвиняю тебя сейчас я.
– Значит, моим противником будешь ты? – еще рольше удивился Бурцев.
Благородный предводитель партизан усмехнулся:
– Твоя дерзость начинает мне нравиться, Вацлав. Но ты опять ошибаешься. Устраивать турнир с простолюдином я, разумеется, не стану. Ты не рыцарь, а потому я выставляю против тебя своего оруженосца… Збыслав, выйди сюда!
Толпу без особых усилий растолкал кривоногий круглолицый здоровяк разбойничьего вида. Типчик еще тот! Шея – обхватишь и не удержишь. Рост – ненамного меньше, чем у Бурцева. Плечи – что омоновский щит, положенный поперек. А мускулистые руки средневекового качка, казалось, играючи сомнут не только подкову, но и любой шлем. Вместе со всем содержимым. Если бы вместо грязных косм непокрытый затылок Збыслава венчал стриженый ежик волос, оруженосец Освальда сошел бы за типичного боевика эпохи рэкетирского расцвета.
Бурцев не сразу опознал в ходячем шкафе того самого лихого малого, что в схватке у трех сосен ловко выбивал кистенем из седел воинов Якуба Усатого.
Бандитская морда расплылась в глумливой ухмылке, и Бурцев машинально отметил, что у громилы отсутствуют два передних резца. Но, в отличие от щербатости Яцека, этот изъян не казался смешным. Наоборот, возникало чувство жалости. К тому несчастному, кто посмел вышибить Збыславу зубы. Вероятно, безвестный герой после того необдуманного поступка, как минимум, лишился головы.
– Освободите пленника, – прозвучал приказ Освальда.
Кто‑то полоснул по ремням острым лезвием. Путы спали. От притока крови к онемевшим конечностям закололо под кожей. Бурцев принялся с ожесточением растирать посиневшие кисти. Следовало поскорее восстановить кровоток: на Божьем суде понадобится вся сила и ловкость рук.
– По законам Польской правды, я обязан дать ответчику срок в две седмицы на подготовку к священному поединку, – вещал тем временем Освальд. – Но для нас это непозволительно большой срок. По тому я спрашиваю: согласен ли ты, Вацлав, биться прямо сейчас?
– А что мне еще остается?!
Руки постепенно обретали утраченную чувствительность.
– Это не ответ, – нахмурился Освальд. И зарядил по новой: – Согласен ли ты, Вацлав…
– Да согласен, согласен!
– Хорошо! Поскольку никто из вас двоих не отличается знатностью рода и пока не состоит в рыцарском звании, то и биться вам надлежит не мечами, а палками.
Толпа снова загалдела. Бурцева же несколько озадачил выбор оружия. Похоже, на потеху публике его вовлекают в ребяческие игры а‑ля Шаолинь. Впрочем, нет. С легкими гибкими шестами китайских ушуистов две крепкие увесистые дубины, положенные к ногам Освальда, не имели ничего общего. Одного точного удара такой «палочкой» достаточно, чтобы сделать человека калекой или вовсе вышибить из него дух.
Обе дубинки выглядели отнюдь не свежестругаными. Отполированные рукояти, вмятины на прочных желвакообразных утолщениях, выбитые сучки, грязь и, как пишут в милицейских протоколах, пятна бурого цвета. Видно, Божьи суды на палках в лагере Освальда Добжиньского – дело обычное.
А к дубинам уже положили два небольших круглых щита: легкая деревянная основа, обитая кожей, – как раз то, что нужно для палочного боя. На щиты кинули пару засаленных подушек все с теми же буроцветными пятнами. Интересненько… На голову их, что ли, полагается нахлобучивать или как? Ладно, придет время – все станет ясно.
Но время шло, а прояснение не наступало. Наоборот…
Бурцев в изумлении воззрился на глиняные чашки, наполненные пеплом. Их притащили от притушенного костра с кабаньей тушей. Объяснить предназначение этого странного атрибута предстоящей схватки Бурцев не мог.
– Подойди, Збыслав, – приказал добжиньский рыцарь.
Оруженосец шагнул к своему господину, преклонил колено, крепко зажмурил глаза.
И тут произошло то, чего Бурцев не ожидал. По знаку Освальда один из волчьешкурых погрузил обе ладони в глиняную посудину, зачерпнул полную горсть пепла и высыпал прямо на голову Збыслава. Легкий ветерок потянул с волос силача плотный шлейф мышиного цвета. Оруженосец даже не шелохнулся. «А ну‑ка, Добрынюшка, обсыпь его мелом!» – Бурцеву вспомнился старый анекдот о дуэли Ильи Муромца с д'Артаньяном.
Странная операция повторилась несколько раз. Голова Збыслава напоминала теперь потушенный очаг, а пепельные разводы на круглой физиономии придали ему сходство со спецназовцем в камуфляжном гриме. Который, правда, перестарался, обеспечивая себе маскировку.
– Теперь ты, Вацлав, – скомандовал Освальд.
– Зачем это? – запротестовал Бурцев. – Я уж как‑нибудь обойдусь.
– Так положено! Польская правда гласит, что обоим поединщикам перед Божьим судом надлежит насыпать в волосы пепел. Ибо если кому‑нибудь разобьют голову, но не убьют до смерти, то кровь из раны, смешавшись с пеплом, не потечет в глаза и не помешает дальнейшей борьбе.
Вот как?! Предусмотрительный, блин, народ, старополяки. Но раз такое дело, значит, ни шлемов, ни даже подушек для защиты черепушки не положено. При взгляде на дюжего соперника, который уже поигрывал своей палочкой, стало тоскливо: все‑таки пепел в волосах – не самая лучшая защита от дубья. Но в чужой монастырь со своим уставом впускают редко. Ладно, пусть будет Польская правда, туды ж ее за ногу. Бурцев нехотя склонил голову.
Пепел, сыпавшийся сверху, был еще теплым, пах костром и едой. Упитанный, видать, кабанчик попала лесным охотникам – жира в огонь накапало столько что рот голодного Бурцева вмиг наполнился слюной А сердце – ненавистью. Ничего уже он не чувствовал кроме досады и жуткой обиды на негостеприимного Освальда, на его громилу‑оруженосца, на весь этот сброд полупартизан‑полубандитов. Ишь, собрались вокруг раззявили рты и зенки. Крови жаждут. Его, Бурцева, крови. По глазам видно – никто не верит в победу чужака. Что ж, плевать, если суд и впрямь Божий, правда на его стороне. А где правда, там и сила. Хотелось, чтоб так и было.
Бурцев поискал взглядом Яцека. Но беженца, из‑за которого он, собственно, и вляпался в неприятную историю, нигде не видать. Жаль. С каким неописуемым удовольствием опустил бы Бурцев свою дубину на рыжую голову. Стоп, а вон там… Показалось? Или в самом деле огненная шевелюра мелькнула возле шатра, куда загнали Аделаиду? Чего ради мужичка потянуло к княжне, когда весь лагерь собрался поглазеть на бесплатное шоу?
– Вацлав, ты что, оглох?! – Окрик Освальда заставил его встрепенуться. – Хватит по сторонам зыркать. Все равно не сбежишь. Бери оружие и топай на ристалище.
Бурцев поднял дубинку. Да, хорош «демократизатор»! Весил дрын столько же, на сколько и выглядел. Если приложиться как следует, пепел в волосах точно не поможет.
Теперь щит… Полегче омоновского будет, но и поменьше. А вот подушка – она‑то ему на кой ляд?
– Подвяжешь под плечом, – объяснил Освальд, – будет удобнее щитом прикрываться. Палка – она не меч, сразу не убивает, а если бой затянется – рука устанет держать щит.
Насчет «сразу не убивает» верилось с трудом. Но совету рыцаря он внял. По примеру Збыслава Бурцев приладил подушку под плечом. В самом деле, удерживать щит так гораздо сподручней.
Ристалище оказалось небольшим утоптанным пятачком на краю лагеря. Противников поставили друг против друга на расстоянии нескольких шагов. Затем зрители расступились, освободив пространство для поединка.
Бойцовское чутье подсказывало: справиться со Збыславом будет непросто. Перепачканный сажей оруженосец ощерился, словно угадав мысли Бурцева. Совсем не голливудская улыбочка вышла! Уж не в таком ли вот спарринге на дубинах ты лишился своих зубов, Збыслав?
Освальд в который раз поднял к небу меч:
– Божье провидение да укажет нам истину! Приступайте!

Глава 26

– … пайте!
Голос Освальда еще не умолк, а Збыслав уже атаковал, целя своей дубиной в висок противника. Бурцев едва‑едва успел приподнять край щита. Треск…
Удар был страшен. Щит выдержал, подушка самортизировала, погасив большую часть энергии, но вот сам Бурцев не устоял. Под ликующие вопли толпы он покатился в грязь. Сажа с волос запорошила глаза. Выпавшая дубинка отлетела в сторону.
Встать ему дали. Дали возможность проморгаться, протереть веки и поднять оброненное оружие. То ли оруженосец рыцаря тоже решил вести себя рыцарски, то ли таковы законы пресловутой Польской правды.
Бурцев встал, взмахнул дубиной и сам напал на громилу. А в последнее мгновение изменил направление удара – уж такой‑то финт косолапый здоровяк отразить не сможет. Увы, внушительная комплеш Збыслава ничуть не мешала ему передвигаться со скоростью боксера‑легковеса. И реакция у поляка оказалась что надо. Он отклонил дубину противника щитом. Пошатнулся, но устоял, а потом нанес ответный удар. Бурцев подставил свой щит. Ударил снова. И опять прикрыл. Так продолжалось пару минут. Кружась по ристалщу они обменивались мощными, но безрезультатными ударами. Монотонный глухой стук чередовался с пыхтением поединщиков и азартными выкриками зрителей.
Освальдова оруженосца из толпы подбадривали. На долю же Бурцеву доставались лишь насмешки. Может, поэтому он и отвлекся, допустил ошибку когда дубинка Збыслава вдруг ударила не слева, а справа. Оруженосец лихо рубанул наискось, с оттягом, будто вовсе не увесистая палка была в его руке, а меч или сабля. Бурцев впопыхах принял секущую дубину не на щит. Прикрываясь, неловко подставил под коварный удар собственное оружие. Увы, он толком еще не приноровился к нему, а потому не смог удержать тяжелый дрын в руках. Нечеловеческая сила выцепила дубину из отсушенных пальцев, рванула ее куда‑то вниз и в сторону.
Второй раз дубина Бурцева шлепнулась в грязь под оглушительный хохот публики. В затянувшемся «фехтовании» он все больше ощущал себя жертвой. Нужно срочно вспоминать тренировки с «РД‑73».
– Так тебе не удастся доказать свою невиновность Вацлав! – Слова Освальда прозвучали как предупреждение о дисквалификации за пассивное ведение боя. Первое и последнее предупреждение.
Скрежетнув зубами, Бурцев второй раз поднял выбитое оружие. И снова ему в этом никто не препятствовал. И снова Збыслав с самоуверенной усмешкой ждал в двух‑трех шагах, хоть и имел прекрасную возможность размозжить голову безоружному сопернику.
Бурцев пообещал себе впредь не давать повода для подобных усмешек. Обещание это он выполнил.
Резкий неожиданный – не удар даже, а тычок концом дубинки под дых – отбросил оруженосца назад. Щербатый противник больше не скалился. Первобытный танец под аккомпанемент глухого перестука продолжился. Если мерить затянувшуюся «дуэль» привычными мерками, прошло уже раундов пять‑шесть – не меньше. Оба бойца заметно ослабили натиск, оба чуть пошатывались от усталости, но оба знали: кто‑то из них вот‑вот сломается, ошибется, пропустит роковой удар. Публика поутихла. Лесные партизаны были озадачены: поединщик‑чужак, так неумело начавший схватку, держался почему‑то слишком долго. Он оказывал достойный отпор, то и дело проводя опасные атаки и контратаки.
Бурцев пожалел, что перед боем не скинул одежду – от пота та уже промокла насквозь. Зато подушка под плечом – скомканная, сбитая, сопревшая и вонючая – и впрямь служила добрую службу. Щит теперь казался необычайно тяжелым, и, не будь этой подушечки, Бурцев, наверное, уже не смог бы ворочать онемевшей от дикого напряжения левой рукой. Сухой пепел давно не сыпался с головы при резких движениях. Вероятно, там образовалось то же густое месиво из пота, волос и золы, что и в космах Збыслава. Грязные струйки стекали с висков по щекам, но в глаза, слава богу, не попадали. Зато голова зудела жутко. Эх, небольшой бы тайм‑аут! И погрузить в волосы обе пятерни! Но перерыва не предвиделось. Идти же на хитрость и специально ронять дубину чревато. Кто знает, позволят ли ему поднять оружие в третий раз? Благородство уставшего Збыслова может‑ведь и истощиться.
Неизвестно, как насчет благородства, но терпение рыцарский оруженосец уже утратил. Он вдруг обхватил свою дубину обеими руками и с оглушительны и ревом ринулся в решающую атаку. Подушка из‑под плеча Збыслава свалилась наземь, щит болтнулся на левом локте отмершим атавизмом, а дубина начала стремительный полет сверху вниз. По прямой. Без всяких фехтовальных изысков.
Оруженосец вроде все рассчитал верно – напал, отбив очередной выпад Бурцева, напал в ту самую безопасную долю секунды, которая необходима противнику, чтобы вновь занести уставшую руку для следующёго удара. В эту долю секунды можно не думать о защите. И Збыслав думал только об атаке. Если она атака, сорвется, оруженосцу придется отбиваться одной дубинкой – воспользоваться щитом он просто не успеет. Но уж если атака достигнет цели…
Збыслав намеревался припечатать раз и навсегда расшибить, размозжить, размазать противника последним сокрушительным ударом, в который рыцарский оруженосец вложил всю оставшуюся силу, всю волю и весь вес. Он аж подпрыгнул, чтобы придать большее ускорение дубине. От двуручного дрына не убережет уже никакой щит. Даже если Бурцев выживет после ТАКОГО, то подняться уже не сможет. А Божий суд, окончившийся нокаутом, укажет Освальду, кто прав, а кто виноват. Хоть поверженный и невинен. Петля – вот что ждет Бурцева в итоге, если деревянная колотушка сразу не расплещет его мозги по всему ристалищу.
Единственный способ избежать такой участи – разминуться с дубиной, пока еще есть вре…
Но до чего же мало его осталось! Ничтожно мало!
Свист дубинки…
… мя…
Бурцев отпрыгнул, уже в прыжке крутнулся волчком, в балетном развороте сделался настолько плоским, насколько это возможно. И невозможно. Чтобы деревянная смерть в руках Збыслава прошла мимо. Чтобы не зацепило. Не зацепило! Тяжкое гхуканье огромных легких Збыслава смешалось с громким треском. А затем изумленный выдох толпы поглотил все звуки. Словно осколки разорвавшейся гранаты, взметнулись вверх грязные брызги и щепа. Что‑то большое, увесистое, желвакастое, безумно вертящееся мелькнуло в воздухе. А там, где только что стоял Бурцев, аккурат между двух отпечатков рифленых подошв омоновских берц – красовалась вмятина. След от удара дубины Збыслава был заметно глубже следов подошв.
Долгожданный тайм‑аут! Оруженосец Освальда удивленно взирал то на обломок своей деревянной палицы, то на противника, чудом выскользнувшего из‑под удара. Он явно не мог понять, что произошло. И как произошло. Щит окончательно соскользнул с левой руки Збыслава, упал, сковырнув краем грязь возле его ног. Зрители притихли.
Ну, а теперь повоюем. Наступил черед Бурцева демонстрировать благородство. Он без сожаления отбросил дубинку и щит. Стряхнул из‑под плеча набухшую потом подушку, встал в боевую стойку. Посмотрим, чего стоит грозный соперник в рукопашной схватке.
Збыслав пришел в себя быстро. Взбешенный неудачей, он ринулся напролом. Никакой техники, никакого бойцовского искусства. Лишившись дубинки, щита и выдержки, оруженосец перестал быть опасным противником. Да и школа кулачного боя в Польше тринадцатого века была развита явно слабее фехтовального мастерства. Громилу влекли вперед лишь уязвленное самолюбие и слепая ярость. Но пудовые кулаки бессмысленно молотили воздух.
Ответ оказался гораздо серьезнее. Збыслав с ходу налетел на серию хрястких боксерских ударов. Отшатнулся – ослепленный, оглушенный, ошарашенный. Но тут же попер снова. Протянул руки, намереваясь вцепиться в горло, раздавить кадык, свернув шею. Руки Збыслава длинные, да. Но нога – она ж всегда длиннее руки. Для начала – точная и эффектная «вертушка». В прыжке. В голову. В реальной драке редко выпадет случай так красиво – по‑киношному – припечатать соперника. А здесь вот выпал. Косолапый гиган сам подсунул голову под удар. Грех было не восполь зоваться. Прием прошел великолепно. Бугай издал кхэкающий звук, пошатнулся. Руки его опустились. Толпа еще раз удивленно охнула. Ногами здесь драться, кажется, не привыкли. Однако Збыслав крепкий орешек – все еще стоял на своих двоих, не доуменно тряся косматой головой.
Бурцев собрался и нанес удар с разворота – правой голенью в неосмотрительно выставленную поляком косолапую левую ногу. Набитая, замозолившаяся за годь тренировок кость врезалась аккурат под коленную чашечку. На ринге срубить опытного противника таким приемом непросто. Но Збыслав – другое дело. Парировать хорошо поставленный нижний удар оруженосец не умел. Он взвыл, рухнул на подломившуюся ногу. Идеальная для красивого завершения боя позиция: голова на уровне живота, открыто ухо, висок, шея. Упуститить такую возможность?! Бурцев еще раз крутанул корпус. Ударил. Той же ногой, тем же местом.
Нога – не дубина, но если попасть ею хорошо…
Попал!
Голова Збыслава дернулась, оруженосец опрокинутым шкафом грохнулся в грязь. Нокаут! Что и требовалось доказать.

Глава 27

Зрители молчали. Подавленно, угрюмо, недоверчиво, недоуменно. Наконец на ристалище ступил Освальд. Этот рефери Божьего суда тоже выглядел озадаченным.
Он уже не размахивал мечом, не тыкал острием в небо по поводу и без оного. Просто сокрушенно покачал головой, а затем обратился к победителю:
– Ты владеешь неведомым нам воинским искусством или боевой магией, Вацлав. Иначе трудно объяснить случившееся. Честно говоря, не знаю, справедливо ли зачесть победу, добытую таким образом. По законам Польской правды ответчик должен победить, орудуя палкой или мечом. А тут все закончилось какой‑то трактирной дракой. Хотя с другой стороны… Освальд повернулся к зрителям: – Все видели, как Божье провидение вырвало этого человека из‑под удара Збыслава, от которого до сих пор не удавалось спастись никому?
– Видели! Видели! Видели!
– Все видели, как дубина Збыслава переломилась на Божьем суде?
– Видели! Видели! Видели!
– Ты признан правым в этом споре, Вацлав! – гаркнул Освальд. – Я снимаю с тебя все обвинения!
– Весьма своевременно, – заметил Бурцев. – Я рад безумно.
Он прошел мимо неподвижного Збыслава, сквозь расступившуюся толпу. К журчащему в ивняке ручью. Смыть поскорее с себя пепел, пот и грязь – вот о чем мечтал сейчас Бурцев.
– Погоди, Вацлав!
– Ну, что еще?
Он оглянулся на оклик Освальда.
– Ни один ополченец не способен драться так, как дрался сегодня ты, – прищурил глаз добжинец.
– Божий суд, – пожал плечами Бурцев.
– Ладно. Не желаешь говорить о себе – не надо. У меня здесь много тех, кто хочет скрыть свое прошлое.
– Тогда чего ты хочешь от меня, Освальд?
– Ты – прекрасный боец. Суд судом, но я‑то знаю, Господь на ристалище помогает только тем, кто сам чего‑то стоит.
– Ну и?
– Иди ко мне в оруженосцы, Вацлав.
– Вместо Збыслава?
– Вместе со Збысловом. Земельного надела я тебе пока не обещаю. Сам остался без фамильного лена. Но веселой жизни, богатой добычи, славы, вина и еды от пуза – всего получишь сполна. Может быть, со временем сосватаем тебе и красотку в каком‑нибудь ополье.
– Я подумаю. Насчет еды от пуза – это заманчиво.
Рыцарь хлопнул себя по лбу:
– Э, да ты, верно, совсем голодный, а я с тобой тут разговоры разговариваю! Пойдем к костру, Вацлав. Поешь, а потом уж все обсудим.
– Я грязный, как свинья. Негоже в таком виде за стол садиться.
– Чудак‑человек! Говорит, что ополченец, а ведет себя как князь. Нет у нас здесь стола, Вацлав, а едят кто в чем хочет и как хочет. Но если желаешь – отмывайся. Распоряжусь нагреть тебе воду и подобрать чистую одежду. Кстати, а где ты взял свое диковинное одеяние? Никогда не видел такого.
– Нашел. Кто‑то бросил на дороге, а я подобрал.
После импровизированной бани в кустах, состоявшей из ушата чуть теплой воды и ледяной родниковой купели, Бурцев почувствовал себя человеком. Конечно, не помешали бы сейчас мыло с мочалкой, но здесь о такой роскоши лучше не мечтать.
Синий от холода, он кое‑как переоделся в развешанные на кустах непривычные, но относительно чистые тряпки. Влез в необъятные льняные портки и плотные узковатые штаны – шоссы. Надел грубую длинную – чуть не до колен – полотняную рубаху навыпуск с вышитым разрезом на груди. Застегнул распахнутый ворот парой деревянных пуговиц, опоясался тканым шнуром с идиотскими кисточками.
Теплую шерстяную накидку – здесь ее называли котта – Освальд выделил ему из личного гардероба. Котта оказалась побогаче нижней одежды. А почти новый меховой жупан – тот вообще выглядел как подарок с барского плеча.
Надежные омоновские берцы Василий решил оставить при себе. Местная обувь – даже дорогие сафьяновые сапоги – не внушали доверия. Бурцев поправил на голове бесформенную мохнатую шапку и глянул в зеркало лужы. Ну, видок! Зато сухо, тепло и практично. Это главное. Что ж, теперь пора и потрапезничать. Приглашали ведь.
– Дорогу победителю Збыслава! – рявкнул Освальд, завидев Василия.
Сам усатый рыцарь, правда, ни на йоту не сдвинулся с почетного места возле кабаньей ноги. Зато партизаны, сгрудившиеся вокруг, шумно потеснились. Бурцев присел справа от добжиньца. Слева возник оруженосец с необычайно распухшим ухом. Очухался уже? Бурцев напрягся. Но ничего… Збыслав дружелюбно оскалился, будто и не было между ними жестокого боя на палках. Улыбка жутковатая, но вроде искренняя. Наверное, с этим парнем можно иметь дело. Бурцев улыбнулся в ответ. А Збыслав передал ему кабанью кость с огромным куском мяса. Мясо! В животе заурчало… Он помедлил ровно столько, сколько требовалось, чтобы осмотреться и составить представление о местном застольном этикете. Этикет отсутствовал напрочь. Из столовых приборов использовались только ножи и кинжалы. Да и то крайне редко. Ели все, даже благородный рыцарь Освальд Добжиньский, голыми руками, смачно слизывая стекавший за рукава жир. Ну и славно! Бурцев вонзил зубы в кабанятину. Из‑под прожаренной корки брызнул аппетитный сок. И не только. Гм, бифштекс с кровью по‑старопольски. Ничего вкуснее, он не едал! Чья‑то пятерня вдруг хлопнула по спине. Опять Збыслав!
– Меня еще никто не побеждал на ристалище, – гоготнул оруженосец, указывая на разбитое ухо с таким видом, словно это он завалил Василия в поединке. Причем завалил именно своим левым ухом. – А ты смог, Вацлав. Держи кулявку!
И протянул диковинный кубок без ножки.
М‑да, забавная вещичка. Пока не опорожнишь полностью – не поставишь: кулявка тут же упадет, расплескав все содержимое. Бурцев осторожно oтxлeбнyл жидкость золотистого цвета. Очень даже ничего…
– Добрый мед – волынский! – Рот Збыслава вновь растянулся в неполнозубой улыбке. – За твою победу ратник!
Каким‑то образом здоровяк‑оруженосец умудрялся прислуживать своему господину, болтать с Бурцевым и заглатывать при этом чудовищные куски жареного мяса, подталкивая пищу щедрым водопадом из кулявки полуторалитрового – никак не меньше – объема.
– Но, право слово, тебе повезло, Вацлав, что у меня сломалась дубина. А не то…
Он сделал еще один глоток, сытно срыгнул, оттер рукавом губы, продолжил:
– Вообще‑то я палочные бои не шибко жалую. Дубинки – дело долгое, занудное. А вот попался бы ты мне в лесу, да под мачугу…
Збыслав мечтательно закатил глаза. Ни угрозы, ни ненависти, ни обиды за недавнее поражение на ристалище в его голосе Бурцев не уловил. Только грубоватое признание вояки со стажем в любви к привычному оружию.
– Под мачугу?
– Кистень по‑нашему, – пояснил Освальд. – Не благородное оружие, мужицкое, лиходейское. Збыслав сам‑то из литвинов, а там многие мачугами бьются. Кто победнее, делает палицы‑насеки из дуба и кремня: врезает в молодой дубок острые осколки, а когда камень намертво врастает в дерево, получает ся ослоп, от которого только добрые латы и спасут.
Ну, а кто побогаче – те идут в бой на лошади, с мачугой‑кистенем. Збыслав здорово приловчился к этой штуковине – любой доспех пробьет, любой череп проломит.
Бурцев припомнил, как ловко обращался кривоногий громила со своим грузиком на цепи в стычке у трех сосен. Да, вряд ли добжинец преувеличивал.
– Пан Освальд дело говорит! – изрек оруженосец. – Если бы мы с тобой на ристалище с мачугами вышли…
– Ну, хватит, Збыслав, – приказал рыцарь. – Оставь гостя в покое. Дай поесть человеку.
– Я, собственно, и сыт уже, – признался Бурцев. – Спасибо за гостеприимство и угощение.
– Ну, а раз сыт, так ответь – согласен остаться у меня в оруженосцах? Все равно ведь вам с княжной дальше хода нет. Татары, мазовцы, куявцы, тевтоны – кто‑нибудь обязательно вас схватит – только высуньтесь из леса. И с тобой, Вацлав, церемониться точно не станут.
Бурцев задумался. Не так уж и не прав Освальд Добжиньский. Не лучше ли пересидеть в лесных трущобах, пока все не устаканится? Хотя спокойно сидеть здесь не придется. Партизанский лагерь – не санаторий‑профилакторий, а выгнанный из собственного замка Освальд горит жаждой мести. Вопрос: стоит ли ввязываться в чужую вендетту? Или… Или не такая уж она и чужая, если направлена против тевтонов? И в защиту интересов Аделаиды, которая… да чего уж там!.. основательно уже обосновалась в его, Бурцева, сердце. И потом… Рыцарский оруженосец – это ведь уже не бесправный кмет‑землепашец. Более того, насколько знал Бурцев, хороший оруженосец имеет неплохие шансы и самому со временем выбиться в благородные паны. А раз так… Аделаида однажды высказала сожаление по поводу отсутствия у него рыцарского титула. Даже намекнула, что не прочь связать свою судьбу с простым, бедным, незнатным, но – обязательно – рыцарем. Слова эти, правда, были сказань в минуту отчаяния, но кто знает, кто знает…
– Княжна говорила, крестоносцы мечтают укрепиться в Малой Польше. Именно для этого им надо связать узами брака дочь Лешко Белого с послушный ордену Казимиром.
– Верно говорила, – кивнул Освальд, – смышленая девочка. Немецкие рыцари хотят утыкать своими замками всю Польшу. Мазовия, Куявия, Силезия и Beликопольское княжество уже готовы принять орденских братьев на своих землях, а вот с Малой Польшей у магистра Конрада Тюрингского ничего не выходит. А тевтоны почему‑то рвутся именно туда. Ума не приложу, с какой стати, но вотчина Лешко Белого для них оказалась важнее всех остальных польских княжеств.
Бурцев немного помедлил, прежде чем дать окончательный ответ.
– Хорошо, Освальд, я буду твоим оруженосцем и согласен биться на твоей стороне. Но только если княжна тоже согласится остаться здесь. Согласится добровольно, а не по принуждению.
– Вот как? – Добжиньский рыцарь в раздумье смотрел на угли костра. – Что ж, Вацлав, будь по‑твоему. Прямо сейчас и поговорим с Агделайдой. Збыслав, приведи княжну. Хотя, погоди‑ка… Знаешь что… Тащи‑ка сюда заодно и Яцека. Ну, того рыжего кмета, что свидетельствовал против Вацлава. За лжесвидетельство нужно отвечать.
Оруженосец осклабился и бросился выполнять поручение.
– Что ты задумал, Освальд?
– Устроим еще одно состязание. У тебя будет возможность поквитаться с обидчиком.
– Да ну его! – отмахнулся Бурцев. – Не хочу руки марать.
Разбираться с Яцеком ему, в самом деле, совершено расхотелось. Былая ненависть к рыжему щербатому и хитроглазому крестьянину как‑то незаметно смылась вместе с грязью, осталась в сброшенной за кустами заскорузлой одежде, утихомирилась с насытившимся желудком, размякла и раздобрела под легким медовым хмельком.
– Чудной ты человек! Впрочем, коли сам отказываешься покарать мерзавца, этим займется Збыслав.
Его хлебом не корми и медом не пои – дай только на ристалище порезвиться. Вручим обоим по мачуге и…
Думаю, надолго поединок не затянется.
– И это тоже будет Божий суд по Польской правде? Брови Освальда сошлись к переносице. – Нет, Вацлав, это будет мой суд, по моей правде. Яцек – лжец. А лжецов я не терплю.

Глава 28

Збыслав вернулся без Яцека. И без княжны. Зато зачем‑то волочил к костру Богдана. Тащил прямо по земле – за шиворот. Лучник Богдан был напуган. А еще – пьян в дупель!
– Убегли! – выдохнул Збыслав. – Вместе убегли. И княжна, и рыжий!
Рывком – так что затрещал воротник прочного волчьего тулупа – он приподнял обессилевшего Богдана.
– Этого вот… – литвин‑оруженосец сплюнул от омерзения, – дядька Адам оставил у шатера – княжну сторожить, а он…
– Так я ж не знал… – Язык пьяному лучнику повиновался плохо, мысли увязали друг в друге, не успев толком оформиться в затуманенной алкоголем голове. – Я это… сидел… ну, стоял то есть… А она… ну, а потом он… А я ж думал, что все взаправду… Раз пан Освальд приказал, разве мог я… Никак не мог… потому и не ослушался… и ушли… Я даже не понял… А оно так…
– Воды! – рявкнул Освальд. – Родниковой.
Сразу пять человек бросились выполнять приказние. Через пару минут огромная бадья – та самая, которой принимал ванну Василий, – стояла у костра. По знаку рыцаря Збыслав сунул Богдана головой ледяную воду. Продержав его там чуть дольше, чем следовало, выпустил. Бедняга зашелся в кашле. Однако не успел лучник отдышаться, как Освальд снова повелительно махнул рукой. Збыслав окунул свою жертву снова.
Процедура повторилась трижды. И теперь жалкий мокрый, дрожащий Богдан гораздо лучше владел языком. Глаза молодого стрелка прояснились, содержимо черепной коробки, вероятно, тоже.
– Говори! – прошипел Освальд. Богдан заговорил. Четко, кратко и, главное, честно. Выполняя распоряжение Освальда, лучники дядьки Адама доставили княжне в шатер все, что могло eй пригодиться: одежду, дорогие ткани, мягкие подушки теплые шкуры, жареное мясо и прочую снедь. Даже снабдили небольшим бочонком медовухи и целым арсеналом серебряных кулявок – на выбор.
Княжна подаркам не обрадовалась, а впала в истерику. Сначала из шатра полетели звонкие кубки, потом – шкуры и скрученное в узлы тряпье. Напоследок выкатился, чуть не отдавив ногу дядьке Адаму, бочонок. Мясо, правда, прочую еду и кое‑что из принесенных одежд Аделаида себе оставила, но ругалась долго и усердно.
Тогда дядька Адам распорядился отнести выброшенное добро обратно. Но не все. Медовуху, раз уж княжна побрезговала, лесные стрелки решили выпить сами. Дно у бочонка высадили тут же, но, как назло, именно в этот момент прозвучал клич о начале Божьего суда. Помаявшись немного, лучники все‑таки предпочли ристалищное зрелище хмельному меду. А охранять княжну оставили бедолагу Богдана. При этом ему строго‑настрого запретили прикасаться к непочатому бочонку. Но горе одинокого стрелка, лишенного возможности наблюдать за палочным поединком, оказалось сильнее всяческих запретов.
Когда у входа в шатер примостился Яцек, Богдан допивал вторую кулявку и был только рад словоохотливому собеседнику. Слушать отдаленные возгласы с ристалища в одиночестве было просто невыносимо. Богдан разглагольствовал и пил, пил и разглагольствовал. С каждым кулявочным заходом он черпал из бочонка все щедрее. Яцек же от угощения вежливо отказывался, сетуя на боли в брюхе, чем изрядно повеселил стражника.
В конце концов Богдан захмелел окончательно. А Яцек под эту дудку осторожно объяснил, что вообще‑то его к шатру прислал сам Освальд.
– Я? Прислал? – взревел рыцарь. Богдан дрожал теперь совсем не от холода.
– Рыжий кмет сказал, будто пан рыцарь после Божьего суда желает встретиться с княжной. Наедине – за лагерем, чтобы… чтобы… ну… с ней… того…
– Продолжай, продолжай! – Освальд с трудом сдерживал себя.
У Богдана хватило ума потребовать доказательств. «А то, что я, как последний дурень, сижу здесь, пока все глазеют на драку, – разве не доказательство?» – спросил Яцек. Довод показался убедительным. В бочонке еще оставалось немного медовухи, и лучник махнул рукой: забирай княжну и проваливай.
– Дальше? – Усатое лицо Освальда покрывалось красными пятнами.
– Яцек снял шапку и переговорил с княжной. Очень почтительно – через порог, даже не осмелившись войти внутрь. Говорил что‑то про Вроцлав, где остановился какой‑то Сулислав, брат какого‑то Владислава Клеменса. Кмет утверждал, будто знает дорогу и может провести… Я уж ничего не соображал. Думал, Яцек так панночку выманивает к пану ры…
– Дальше?!
– Они ушли, – еще глубже вжал уши в плечи Богдан. – Уехали то есть. Взяли двух оседланных лошадей у коновязи… Княжна – свою гнедую лошадку, Яцек какого‑то…
– Скотина!
Кулак Освальда сбил незадачливого Богдана с ног, падая, тот опрокинул лохань. Оттуда водопадом ливануло в костер. Тлеющие под останками кабаньей туши угли возмущенно зашипели. Дым, пар, взметнув шийся вверх пепел мгновенно окутали грозную фигуру добжиньца.
– Рыжий мерзавец! – послышалось из недр белого облака. – Ты все понял, Вацлав?! Понял, да?! Этот Яцек услышал о награде за княжну и теперь везет ее прямиком к Казилиру. Если по пути в Вроцлав они не наткнутся на татар, быть Агделайде супругой куявского князя, а тевтонским замкам стоять в Малопольше.
– У тебя же, Освальд, постов вокруг лагеря везде понапихано, – заметил Бурцев.
– У дозоров приказ, никого не подпускать к лагерю. О том, чтобы не выпускать, приказа не было. Тревогу‑то до сих пор никто не поднял. Эх, поздно спохватились.
Негодуя, добжинец сжал кулаки:
– Седлать всех коней, что есть. Збыслав – со мной! Янек, кличь краковских дружинников! Дядька Адам, поднимай лучников! Бери тех, кто привычен к скачке и верховому бою!
– Я тоже поеду, Освальд, – напомнил о себе Бурцев. – Раз уж в оруженосцы к тебе попал.
– Хорошо. Для тебя лошадь найдется. Оружие бери вон из той кучи. Только поторопись – ждать не будем.
Особенно мудрствовать Бурцев не стал, да и времени не было. Легкий круглый щит. Шлем, похожий на остродонную кастрюлю, прочно севший на войлочную шапочку‑подшлемник. Кожаный панцирь с металлическими нашлепками (надевая его, Бурцев с тоской вспомнил о безвозвратно утерянном титановом бронике). Обоюдоострый меч в поношенных ножнах на длинной перевязи… Подумав, он перекинул через плечо колчан с короткими стрелами и арбалет. Какое‑никакое, а все же оружие дальнего боя, – должно пригодиться.
– Вацлав, пора! – Збыслав при полном вооружении гарцевал рядом на горячем коньке. В левой руке литвина болтался круглый щит и позвякивала намотанная на кулак цепь грозной мачуги. Правой Збыслав держал поводья молодой кобылки в яблоках. Уже оседланной.
– Ее звать Урода, – кивнул Збыслав на кобылку. – Красотка, значит, по‑польски. Не очень прыткая и очень ленивая. Так что погоняй – не жалей, иначе отстанешь. Другой свободной клячи, извини, не нашлось.
– И на том спасибо, – Бурцев мельком глянул вокруг.
Всадники – хорошо вооруженные дружинники и бездоспешные волчьешкурые лучники – уже нетерпеливо ерзали в седлах. Даже Освальд, на котором железа было побольше, чем на остальных, был готов к скачке. Его крупный боевой конь грыз удила и рыл копытом землю. Да, по скоростному влезанию в доспехи Бурцев явно отставал от партизан.
Взмахом руки добжинец подал знак к выступлению. Золоченые рыцарские шпоры вонзились в конские бока. Збыслав бросил Бурцеву поводья Уроды, а сам устремился вслед за господином. Загрохотали копыта. Всадники сорвались с места в карьер. Помчались гурьбой, напролом, через кустарник и частокол деревьев. Понеслись по густому лесу, как по чистому полю, – рисково, бесшабашно.
Чтобы не отстать, пришлось буквально взлетать в седло на скаку. Щит чуть не соскользнул с руки. Бурцев, выругавшись, все же удержал его в последний момент за переметный ремень. Хорошо, хоть стремена более‑менее подходили под длину ноги. А вот о шпорах или хотя бы захудалом хлыстике он не подумал. Ладно… Удары пяток сдвинули флегматичную лошадку с места, а сильный шлепок по крупу мечом в ножнах за ставил ее развить необходимую скорость.

Глава 29

В мчащемся через лес разношерстном отряде на считывалось десятка три человек – вся немногочисленная конница добжиньца. Всадники гнали лошадек по следу беглецов. Благо отпечатки восьми подкованных копыт отчетливо выделялись на влажной земле и в пятнах грязного недотаявшего снега.
Следы вывели их к грязно‑серой полосе, петляющей меж деревьев. Здесь след терялся, но и без неге все уже было ясно.
– Дорога беженцев! – прохрипел Освальд. – На Вроцлав! Впе‑е‑еред!
Недавний сумасшедший гон через лес теперь показался Бурцеву черепашьими бегами. Настоящая скачка началась здесь – на беженской колее. Он безнадежно отставал от отряда, пока в сердцах не вырвал меч из ножен и не принялся обнаженным клинком – плашмя – нахлестывать Уроду. Звонкие удары по лошадиному крупу сделали свое дело: кобылка нагнала‑таки всадников добжиньца.
Грязь взметалась фонтанами из‑под чужих копыт, норовя залепить лицо, в уши бил ветер. И разбойничий посвист лесных партизан. И дикая скорость… Главным сейчас была скорость – о безопасности и скрытности передвижения не думал никто.
Впереди несся Освальд. То ли с рыцарским скакуном не могли сравниться остальные коньки и лошадки, то ли просто здесь не положено опережать вожака. А, плевать! Бурцев еще наподдал Уроде. Кобылка порезвела и показала наконец всю свою прыть. Дружинники покойного Клеменса и лесные стрелки дядьки Адама начали отставать. Вот уже мелькает совсем рядом широкая спина Збыслава, да и до развевающегося волнистым пурпуром плаща Освальда – недалече.
… Лес кончился неожиданно. С узкой беженской колеи отряд вылетел на широкую – две, а то и три повозки разминутся запросто – дорогу.
– Тракт! – проревел на скаку Освальд. – Княжеский большак! До Вроцлова теперь рукой подать!
Немощеная, но вполне приличная дорога тянулась между подлеском и целинными полями, подобно реке, вбирающей в себя ручьи и протоки – узкие тропки и стежки. Она то жалась ближе к лесу, то льнула к открытому простору. И три десятка всадников в бешеном галопе повторяли все ее изгибы, пока…
Добжинец резко осадил коня – Урода едва не врезалась в рыцарского скакуна. А когда Бурцев пригнул поводьями шею разгоряченной лошадки и заставил ее, храпящую, роняющую пену в истоптанную грязь, остановиться, он был уже на три‑четыре корпуса впереди добжиньского рыцаря. Позади неодобрительно зароптали.
– Молчать! – приказал Освальд. Добжинец смотрел вниз – под копыта коня. Туда, где возле обочины тракта лежала стрела. Длинная. Гораздо длиннее арбалетных болтов, длиннее даже стрел волчьешкурых лучников дядьки Адама.
– Татарская, – определил Освальд. – Язычники Измайловы обронили. Значит, уже прошли здесь. Значит, подступили к Вроцлаву… Дальше нам пути нет.
– Мы еще сможем догнать Яцека с княжной, – вспылил Бурцев. – Ну же, Освальд! Ну!
– Нет, Вацлав, уже не сможем. Двигаться теперь нужно осторожно, если не хочешь попасть под такие вот стрелы. А осторожно – значит, медленно. Очень ме… Тихо!
Добжинец вскинул руку. Только сейчас Бурце осознал, что слышит не только шелест ветра и слабый шорох леса. Вдали шумело еще что‑то. Невнятное, тревожное.
Звук доносился сзади – с той стороны, откуда они только что примчались. Хотя… хотя, не совсем с той. Не в лесу это было, а где‑то на тракте‑большаке, что тянулся вдоль лесного массива.
Далекий гул заставил людей Освальда нервно переглянуться. Гроза, что ли, приближается? Вроде непохоже. На небе – ни облачка. Тогда что? Что это?!
Глухие звуки между тем постепенно теряли призрачную слитность, разрывались на части, как густой и липкий кисель. Разрывались, но не срывались с единого стержня – примитивного, первобытного какого‑то ритма. Нет, такие звуки не могла воспроизводит не терпящая порядка стихия. Наполнить мир таким звуками мог только человек.
– Барабаны, – негромко произнес Освальд. – Боевые барабаны язычников.
А ведь в самом деле… Бр‑р‑рум‑бам‑п, бр‑р‑рум бам‑п – отбивали монотонный ритм невидимые покг барабанщики.
Рыцарь коротко приказал:
– Всем сойти с дороги. В лес. Живо!
Всадники покинули тракт. Уже за прикрытием сосняка, Освальд отдал новый приказ:
– Дядька Адам – в дозор. Пересчитаешь всех. Когда татары уйдут, дашь знак.
Бородач молча спешился, отдал поводья кому‑то из своих лучников.
– Освальд, – встрепенулся Бурцев, – позволь и мне остаться. Вдруг там ведут княжну. Хочу убедиться, что…
– Ладно, – рыцарь не дослушал. – Дядька Адам, присмотри за Вацлавом.
Бородатый стрелок кивнул. Без особого, впрочем, энтузиазма.
Бурцев спрыгнул с седла, сунув повод в протянутую руку Збыслава.
– Оружие тоже давай, – посоветовал оруженосец Освальда. – Оно сейчас только помехой будет. Если дело дойдет до драки с татарами, это добро все равно тебе не поможет.
Бурцев послушно отдал щит, шлем, меч и арбалет со стрелами. На то, чтобы снять кожаный, с нашлепками, панцирь, времени уже не оставалось.
Когда всадники Освальда скрылись из виду, дядька Адам указал на высокую ель:
– Наверх, быстро!
В детстве Вася Бурцев был непревзойденным чемпионом по древолазанию. Сейчас детский опыт пришелся весьма кстати. Однако нельзя сказать, чтобы дядька Адам остался доволен ловкостью своего содозорника. Бородач беспрестанно погонял Василия, досадливо сплевывал и ругался шепотком. Затем пожилой лучник взобрался наверх сам. Точнее, взлетел с проворством обезьяны – Бурцев только ахнул.
А торопил его дядька Адам, как оказалось, не зря.
Едва дозорные угнездились в душистой хвое, в поле зрения попали первые татаро‑монгольские воины. Дюжина всадников на низкорослых мохнатых лошадках рассыпалась по дороге и полю. Двое‑трое периодически ныряли в лес, осматривались и возвращались обратно.
Бурцев разглядел мохнатые остроконечные шапки, странные доспехи – то ли из черной кожи, то ли из плетеных ремней, то ли из металла, обмазанного смоляным варом. Вооружены всадники были луками и небольшими копьями с крюками. Возле каждого кочевника бежал налегке еще один конек. Так вот они какие, татаро‑монголы! Прямо со страниц учебника истории сошли. Съехали, точнее.
– Сторожевые, – шепнул бородач, – дорогу разведывают. Знать, важная персона едет, если столько сторожей вперед выслали.
Да, это было похоже на боевое охранение. Конни кинастороженно осматривались по сторонам, но не забывали глядеть и под ноги лошадей. И углядели блин… Остановились на том самом месте, где недавне топтались партизаны Освальда. Загалдели, совещаясь.
– Неужто разобрали наши следы? – встревожился лесной лучник. – Ох, худо дело, Вацлав.
Гортанный выкрик предводителя – и двое разведчиков съехали с дороги. Оставив запасных лошадей на тракте, оба вскачь понеслись к лесу.
Дядька Адам бесшумно потащил стрелу из заплечного колчана, наложил на тетиву. Бурцев пожалел, что слишком поспешно избавился от арбалета. Впрочем, как его заряжать, сидючи на ветке‑то?!
Татары проехали прямо под ними. Туда и обратно, Стрелок в волчьей шкуре со вздохом облегчения ослабил натянутую тетиву. Вытер пот со лба:
– Пронесло вроде…
Сильно углубляться в заросли разведчики не стали. Порыскав среди деревьев и убедившись, что засады у дороги нет, они вернулись к тракту. Сторожевой отряд отправился дальше, а на большаке появились основные силы кочевников. Гул барабанов стал громче.

Глава 30

Первыми ехали, перегородив весь тракт от обочины до обочины, легковооруженные лучники и копейщики в войлочных шапках, с круглыми плетенными из прутьев и обтянутыми кожей щитами. На некоторых копьях вместо крючьев для стаскивания с седел вражеских всадников трепыхались конские хвосты бунчуков.
За легкой кавалерией следовали воины в пластинчатой броне и стальных шлемах. Эти, помимо луков и пик, были вооружены кривыми саблями, да и щиты их поблескивали металлом. Даже лошадей тяжелой монгольской конницы надежно прикрывали обшитые железной чешуей доспешные попоны и стальные налобники на всю морду.
– Татарские паны, – процедил дядька Адам. – Языческие витязи. Вроде наших дружинников и рыцарей.
Бурцев прильнул к просвету между еловыми лапами. Рыцари, значит? Собственно, по своему вооружению татаро‑монгольские «паны» практически не уступали гордой польской шляхте, а кое в чем и превосходили ее. Сравнить хотя бы надежный панцирь знатного кочевника и кольчужную рубаху Освальда… Сравнение, пожалуй, не в пользу последней.
А это что за чудо? В ряды панцирной кавалерии затесалась неказистая фигурка маленького высохшего седовласого старичка. Бездоспешный, безоружный, в длинном халате, с желтым гепатитным лицом, он казался заплутавшим среди грозных воинов путником. Однако сами воины относились к дедку с почтением и подобострастием. Неужто главный?
Э, нет. Главный – другой.
– Вон там, видишь, – подсказал дядька Адам. – Ну, вон же, в самом центре этой адовой дружины. Тот, который с лисьим хвостом на шлеме, сидит – не шелохнется.
Всадник в богатых одеждах и доспехах, с саблей на боку, надменно взирал из‑под шлема, отороченного мехом и украшенного хвостом чернобурой лисицы. На груди верхового поблескивала серебряная пластина в ладонь величиной.
– Голову на отсечение – татарский князь это или воевода, – дядька Адам нервно теребил тетиву лука. – Сшибить бы его прямо сейчас, так нельзя ведь. Татары за одну мою стрелу весь лес перевернут. И себя погубим, и пана Освальда тоже. Племя Измайлово нас в два счета переловит. Или не переловит? Как думаешь, Вацлав?
Вопрос риторический – дядьку Адама ничуть не интересовало мнение соседа по ветке, так что Бурцев промолчал. А волчьешкурый лучник уже щурился прикидывая расстояние до цели…
– Эх, кабы спросить дозволения у пана Освальда сшиб бы, как пить дать, сшиб!
До «князя» метров четыреста. Солидная дистанция. Даже из «калаша» не каждый поразит цель с такого расстояния одиночным выстрелом, а тут лучник сказки рассказывает. Бурцев позволил себе усомниться в словах бородача, но тот лишь презрительно скривил губы:
– Я с отцом белок в глаз стрелой бил, когда ты Вацлав, еще мальцом голозадым по мамке ползал.
Но тут дядька Адам ошибался. Когда он начинал белковать, Бурцева вообще‑то и в помине не было. Равно как и его мамки. И отца, и деда, и прадеда.
А пальцы партизана все не отрывались от тетивы. Видать, соблазн для лучника…
– Сшибить‑то можно, – тихонько рассуждал бородач. – Эвон – у супостата лицо открыто. В глаз бей. Как ту же белку, и наверняка будет. Только разить нужно сразу – первой же стрелой, иначе дружинники прикроют щитами…
Бурцев снова подивился оптимизму пожилого стрелка.
– Я, кстати, и тебе, Вацлав, целил точно в глаз, когда нашел вас с княжной в лесу. В правый глаз, – уточнил дядька Адам. – Дернулся бы – там бы и лег.
Бурцеву стало не по себе. Поддерживать разговор не хотелось.
Дядька Адам стрелу так и не выпустил. Дружина знатного кочевника неспешно проехала мимо. Зато на дороге появилась еще более диковинная процессия. Впереди на флегматичных коньках двигались барабанщики. Немного – с полдюжины. Но шум, который они производили, мог бы сделать честь полковому оркестру. У каждого по обе стороны седла приторочено по тамтаму, похожему на гигантский шлем. Остроконечный, перевернутый, туго обтянутый кожей.
Оружие «музыкантов» болталось за спиной. В руках – огромные колотушки. Этими «барабанными палочками», которые можно использовать в качестве дубин для Божьего суда, всадники монотонно лупили по натянутой коже тамтамов.
Бр‑р‑рум‑бам‑п! Бр‑р‑рум‑бам‑п! Бр‑р‑рум‑бам‑п!
Ритм неизменный, завораживающий, словно на ритуальных плясках шаманов. Барабанщики задавали темп идущей позади них толпе пеших, оборванных, грязных и уставших людей – мужчин и женщин.
Пленные! Бурцев чуть пригнул ветку, закрывавшую боковой обзор. Среди них может оказаться и Аделайда!
– Спрячь голову, дурень! – шикнул над ухом бородач. – Или хочешь, чтоб тебя татарин, как шишку, стрелой сбил?
Отпущенная ветка упруго поднялась, хвоя царапнула по лицу. Снова довольствуйся, Васек, редкими просветами в колючей и пахучей зелени.
Пленники тянули тяжелые деревянные конструкции, уложенные на колесные платформы. Кое‑где вместе с людьми были впряжены медлительные быки и тощие лошадки. Вероятно, скотину, как и людей, кочевники пригнали из окрестных деревень или с разгромленных обозов.
Вообще‑то татаро‑монголы вели с собой целый табун загонных лошадей. Но степных скакунов кочевники берегли для боев, а в качестве основной тягловой силы предпочли использовать пленных.
Конные барабанщики синхронно поднимали и опускали колотушки. И сотни ног послушно поднимались и опускались в заданном ритме. Бр‑р‑рум‑бам‑п! Шаг‑два. Бр‑р‑рум‑бам‑п! Левой‑правой.
Между упряжками сновали надсмотрщики, плетьми погоняя нерасторопных.
Аделаиды среди полонян не было.
– У‑у‑у, злыдни… – прошипел дядька Адам. – Людей, как скотину, гонят.
– А как тут у вас принято с пленными обращаться? – поинтересовался Бурцев.
– Если пленник знатный – напоить, накормить и в темницу – пока родня выкуп не привезет. Если не знатный… таких в полон не берут – незачем.
– Отпускают?
– Чего ради? Порешат на месте – и дело с концом. Но то ж мы, а то они – татарва проклятущая.
Бурцев не уловил логики в рассуждениях дядьки Адама и предпочел сменить тему:
– А что это они тащат‑то – на телегах?
Ни на кибитки, ни на походные шатры тяжелые деревянные рамы и грубо отесанные бревна не походили.
– Ясно что. Пороки. Вон, видишь бревно… Тараном будет, не иначе. А вон там – черпаки деревянные, вроде ложек, только большие – это чтоб камни метать. Вот подвезут татары все свое добро к Вроцлаву, соберут адовы машины да начнут бить, пока стену или ворота не порушат. Видно, изгоном взять город не удалось – так теперь к осаде готовятся.
Бр‑р‑рум‑бам‑п! Бр‑р‑рум‑бам‑п! Осадные орудия татаро‑монгольского воинства медленно ползли по польскому тракту.

Глава 31

… – Много, очень много, – дядька Адам, отвечая на вопрос Освальда, сокрушенно качал головой. – Одной дружины у татарского князя десять раз по десять будет. А легких воинов да простых стрелков‑лучников вдесятеро больше, чем дружинников.
Бурцев в изумлении воззрился на старого партизана. Ай да бородач! Ай да дядька Адам! Не зря сидел на ели. С толком время провел. Успел пересчитать врага, пока Бурцев ворон ловил.
– Плохо, – Освальд хмурился. – Видно, основательно язычники обложили Вроцлав, раз осадные машины к городу подвозят. На тракт нам выходить теперь опасно – там татарские разъезды хозяйничают. А в лес возвращаться негоже, пока не узнаем, что с княжной стряслось. Говоришь, Вацлав, не было Агделайды среди полонян?
– Нет, княжны я не видел.
– Жаль. Лучше бы она была там.
Бурцев в ужасе представил Аделаиду под бичом надсмотрщика, впряженную в повозку с разобранным тараном или катапультой…
– Тогда Казимиру точно не досталась бы краковская княжна, – пояснил добжинец. – А мы бы с божьей помощью попробовали б умыкнуть ее у татар. Но раз ee там нет…
– То что ты предлагаешь, Освальд?
– Есть вообще‑то способ выяснить судьбу Агделайды. По крайней мере, узнать, брали дочь Лешко Белого в плен язычники или нет.
– Как? – вскинулся Бурцев.
– А самим полонить какого‑нибудь татарского рыцаря или князя. Повиднее да поважнее, чтоб знал обо всех знатных пленниках, захваченных под Вроцлавом.
Бурцев присвистнул: – Думаешь, это так просто?
– Однажды мне удалось захватить в плен даже орденского комтура. Много он интересного порассказал тогда о планах ордена.
– Ты знаешь немецкий, Освальд?
– В достаточной мере.
– А как насчет татарского?
Добжиньский рыцарь пожал плечами:
– Ну, придется в придачу к пленнику выкрасть еще и толмача.
Бурцев только развел руками:
– Кстати, Освальд, а что стало с комтуром?
– Обменял его я. На Збыслава и дядьку Адама. Збыслав, как ты знаешь, – литвин, дядька Адам – из пруссов. У обоих к немцам старые счеты – тевтоны да меченосцы пожгли их деревни, вырезали семьи. Вот и сколотили Збыслав и дядька Адам лесную ватагу мстителей. Оба успели преизрядно насолить рыцарям, пока их не поймали. Намечалась казнь, а тут я с комтуром… Предложил обмен. Враги моих врагов – мне лучшие друзья. В общем, вызволил обоих из пыточной. С тех пор нет на свете людей, которым я доверял бы больше. Кстати, если удастся захватить знатного татарского пана, его тоже можно попробовать обменять. На Агделайду. Надеюсь, она все‑таки попала к язычникам, а не к Казимиру Куявскому.
В словах добжиньца был смысл.
– Когда мы выступаем, Освальд?
– Ночью. Проще будет обойти татарские разъезды. А сейчас всем спать. Дядька Адам, Янек, выставите стражу.

… Ночь выдалась идеальной для темных дел и скрытных передвижений. Клочковатые тучи затянули небосклон и надежно упрятали колючие звезды. Полумесяц луны лишь изредка выглядывал из клубящихся прорех сплошной пелены. Но отсутствие лунного света отчасти возмещали багровые отблески на горизонте. Для заката было слишком поздно, для рассвета – рано, так что сомнений насчет источника зловещего зарева не оставалось.
– Татары вроцлавские предместья жгут, – хмуро пояснил дядька Адам. – А может, уже и город подпалили.
Партизаны обматывали копыта коней и оружие тряпками. У каждого в седельной сумке нашелся запас нарезанного полотна. Бурцев же не обладал предусмотрительностью лесных воинов и не успел прихватить в лагере даже смену одежды. Он уже собирался пожертвовать единственной исподней рубахой, когда Збыслав – ходячая палочка‑выручалочка – протянул ему ворох нестираного тряпья.
Оруженосец Освальда понаблюдал за потугами Бурцева, безуспешно пытавшегося намотать на копыто Уроды обрезок заскорузлой штанины, потом молча отстранил его и за несколько минут сделал всю работу сам. Бурцев не возражал: в конной милиции подобным хитростям не обучали.
– Ты хорошо дерешься, Вацлав, но при этом не знаешь самых простых вещей, которые любой воин осваивает сызмальства. Очень странно… – отметил Збыслав. – Давай‑ка помогу тебе укрыть и оружие тоже, а то на твое бряцанье сбегутся все татары из‑под Вроцлава.
Выехали уже за полночь. Сначала двигались рысью – под прикрытием деревьев вдоль княжеского тракта. Но когда большак свернул в поля с редкими рощицами и чахлым кустарником, перешли на шаг. Ехали молча. Металл, оберегаемый обмотками, не звенел, тряпичная обувь лошадей глушила удары копыт. Умные животные, словно осознав ответственность скрытого перехода, не нарушали ночную тишину ржанием, даже не всхрапывали.
Освальд выслал дозорных на все четыре стороны света, однако ни один вражеский разъезд им пока не встречался.
– Видать, уже приступили к штурму Вроцлава, – сделал вывод добжиньский рыцарь. – Знают, псы Измаиловы, что некому прийти на помощь осажденным, ну и славно. То, что язычники не опасаются удара в спину, нам только на руку.
Они опять зарысили. Держаться тракта больше не было необходимости: дорогу к Вроцлаву указывало теперь зарево пожарищ.
Горело сильно и уже совсем рядом – где‑то за ближайшими холмами. Там же гулко барабанили тамтамы кочевников. Замолкали. И барабанили снова, отдавая невидимым еще войскам зашифрованные в древних ритмах приказы.
Потом ветер донес отголоски чьих‑то криков, ржание лошадей.
Освальд приказал снова перейти на шаг, потом – спешиться. На холмы они взбирались со всеми предосторожностями, непрестанно вертя головой на триста шестьдесят градусов. Потому и заметили опасность вовремя.
Шевельнулись тени! Неясные силуэты всадников показались из густых кустистых зарослей меж двумя возвышенностями. Отряд в несколько верховых двигался в ночи так же беззвучно, как и партизаны Освальда. Тоже небось обмотали копыта и снаряжение тряпками.
Догнать? Напасть? Захватить языка?
Освальд молчал. Рука добжиньца – на рукояти меча, но никаких жестов, никаких команд… Да, все правильно: незаметно подобраться к всадникам уже не удастся, а звенеть мечами в тылу противника чревато… Нет никаких гарантий, что в рядовом дозоре окажется важная шишка, знающая о судьбе краковской княжны. Привлекать же к себе внимание раньше времени и ради того, чтобы полонить какого‑нибудь десятника, – глупо. Значит, нужно пережидать и молиться, чтобы татарский дозор не заметил притаившегося врага.
Их не заметили. Едва выбравшись из тени холмов, чужой отряд умчался прочь. Торопился, видать, куда‑то здорово. Ну, и скатертью дорога.

Глава 32

На холмы отряд Освальда поднялся благополучно. Укрылись в промытой дождями ложбине и только после этого решились взглянуть вниз.
Башни и зубчатые стены Вроцлава возвышались над Одрой (поляки реку эту называли именно Одрой, а не Одером, как привык Бурцев) в два ряда. Первый рубеж укреплений – поплоше и пониже – защищал сам город, кварталы торговцев, ремесленников и прочих вроцлавцев, достатка которых хватило, чтобы поселиться за стенами.
Ров, вал, воротные, угловые башни и мощная бревенчатая стена с узкими бойницами, конечно, впечат ляли, но не шли ни в какое сравнение с каменной цитаделью, построенной внутри города. Кремль‑детинец и замок в одном лице, изначально предназначавшийся для городской знати, в лихую годину мог стать последним оплотом вроцлавцев. Если грамотно построить оборону на боевых площадках цитадели, даже немногочисленные защитники успешно сдержат натиск превосходящих сил противника. Выросло, впрочем, вокруг польского города и третье кольцо укреплений. Но его возвели не поляки. Под защитой оградки из заостренных кольев и спешно сколоченных щитов в свете костров суетились осаждающие. Татаро‑монголы пока только готовились к решающему штурму. Собственно, сами кочевники больше кричали, размахивая руками и плетьми, а всю тяжелую работу выполняли полоняне. Пленные укрепляли ограду. Пленные под прикрытием плетеных и деревянных щитов подбирались ко рвам и сбрасывали вниз мешки с землей, охапки хвороста, связки соломы. Пленные сколачивали штурмовые лестницы оббивали крытые сараеподобные тараны на коле мокрыми шкурами для защиты от зажигателых стрел. Пленные жгли костры, чтобы татарские лучники сами могли без перерыва пускать в город горящие «гостинцы». И пленные же гибли в первую очередь, принимая на себя основной удар осажденных. Тела полонян, утыканные стрелами, виднелись повсюду. А степные воины почти не несли потерь.
– Ох и скорыми оказались язычники, – пробормотал над ухом Бурцева дядька Адам. – Уже и тын вокруг города построили, и мантлеты поставили, и пороки собрали.
Бурцев действительно разглядел у самого частокола стенобитные орудия. «Батарея» метательных машин располагалась как раз перед затаившимися партизанами. Все орудия готовы к бою. Вернее, почти. Чуть поодаль возвышался странный каркас, увенчаный огромной, как у подъемного крана, стрелой‑рычагом. Под стрелой, презрев все правила безопасное копошились люди. Осадную башню они там строили что ли? Громкий выкрик‑команда. Пленные поляки двинули высокие – в полтора человеческих роста колесные щиты, оббитые влажными шкурами. Шатры были уже утыканы стрелами вроцлавцев. «Артилерия» тринадцатого века не отличалась дальнобойностью. Ее силенок хватало, чтобы метнуть увесистый снаряд максимум на полторы‑две сотни метров, а потому осадную технику и «орудийную» прислугу приходилось защищать от вражеских лучников и арбалетчиков осадными мантлетами. Едва щиты расползлись в стороны, в образовашийся проем полетели стрелы. Наконечники были обмотаны горящей паклей: защитники надеялись поджечь вражеские пороки. Увы, это им не удалось.
Огонь быстро залили водой из кожаных бурдюков. Зато убитых и раненых на площадке перед осадными орудиями прибавилось. Три человека отчаянно кричали, пытаясь вырвать из тела горящие стрелы. Еще двое лежали неподвижно. Но очередная зычная команда уже привела в действие натянутые до предела жгуты и ремни. Заряженные машины дали залп.
Одни пороки походили на огромные арбалеты. Стрелы, пущенные ими в верхние ярусы стен, не уступали по размерам рыцарским копьям и навылет прошивали деревянные навесы над бойницами. Другие напоминали обмотанные канатами половники, в которые укладывались камни. Эти пороки сшибали со стен целые зубцы и дощатые переходные галереи, проламывали защитные перекрытия, а также забрасывали в город дымящиеся горшки. На глазах Бурцева пара таких горшочков по навесной «минометной» траектории обрушились точно на стены. Огненные брызги разметались по боевым площадкам, в проемах бойниц ярко полыхнуло огнем. Наверху истошно закричали люди в горящих одеждах и латах. Елки‑палки! Напалмовая атака!
Судя по всему, средневековым нефтяным «напалмом» город поливали уже давненько. Вроцлавцы не успевали тушить многочисленные пожары, а горящие стрелы татарских лучников, мелькавшие в ночи диковинными трассерами, поддавали жару. Зарево над городом становилось все сильнее. Стены же вздрагивали от ударов каменных глыб.
Новая команда – и щиты, прикрывавшие «батарею», встали на место. Убитых и раненых оттащили в сторону. Пронзительно заскрипели вороты, жгуты, ремни. Полоняне натягивали толстые тетивы и упругие канаты пороков заново. Работа, благодаря надсмотрщикам, шла споро. Вскоре перезаряженные пороки вновь были готовы к бою.
Опять звучит команда. Опять раздвигаются мантлеты. Еще один разрушительный залп навстречу стрелам защитников крепости…
– Против языческих аркабаллист и катапульт устоять трудно, – нахмурился Освальд. – Но против требюше – почти невозможно.
– Требюше? – переспросил Бурцев.
Рыцарь кивнул в сторону сооружения, которое Бурцев ошибочно принял за недостроенную осадную башню.
– Эти метательные машины еще называют фарондиболы, а сарацины именуют их магриби и фаранги. Не думал я, что татары способны построить такое.
Циклопическая конструкция требюше‑фаранга состояла из добротно сбитой и устойчивой деревянной рамы. От рамы кверху поднималась целая пирамида прочных стоек. Между стойками располагался деревянный желоб, а к верхушке пирамиды крепился длинный – упругий и подвижный – рычаг. Один его конец тянул к земле тяжелый противовес – огромную корзину, набитую камнями, а другой колодезным журавлем вздымался к небу. С «журавля» вместо ведра свисала сетчатая кошелка на длинных ремнях.
Партизаны наблюдали за «батареей» кочевников уже не меньше получаса, а это грозное оружие так и не выпустило ни одного снаряда. Видимо, скорострельность требюше оставляла желать лучшего. Но должна же когда‑нибудь вдарить и эта оглобля! Похоже, все шло к тому.
Деревянного гиганта обслуживал расчет из полудюжины человек. Двумя воротами люди медленно поднимали чудовищную корзину‑противовес. По мере вознесения груза к земле постепенно склонялся противоположный конец рычага с сетчатым карманом.
Так ведь это же праща! Огромная праща, которая в состоянии дошвырнуть до городской стены глыбу весом с центнер! Ну, или ненамного меньше. Несколько неподъемных грубо отесанных камней уже валялись у основания метательной машины. Такие же крупные камни лежали и под крепостной стеной.
Противовес тем временем поднялся на максимальную высоту. Обслуга зафиксировала покачивающийся груз. Процесс заряжания метательного орудия тоже занял немало времени. Пленные поляки подкатили каменный снаряд под опорные стойки требюше и обволокли глыбу сетчатой пращой. Один ремень этой сетки был прочно прикреплен к «журавлю», другой же держался на честном слове за небольшой крюк на самом конце рычага. При выстреле, должно быть… Было так, как и должно быть. Снова – команда. Снова раздвинуты щиты. И снова ударили пороки. Только на сей раз к общему залпу присоединился журавлеобразный фаранг. Сила тяжести, используемая им, оказалась пострашнее силы скрученных и натянутых жгутов баллист и катапульт. Противовес требюше с глухим стуком рухнул вниз, а конец длинного упругого рычага взметнулся к ночному небу.
Праща взлетела еще выше, придав каменному ядру дополнительное ускорение. Ременная петля соскочила с крюка, сетчатый карман хлестнул по дереву. А выброшенная глыба ударила в вроцлавскую стену. Туда, где уже отчетливо выделялись отметины предыдущих ударов.
Бурцев понял, почему Освальд с таким уважением отзывался об этой камнеметной махине. От столкновения огромного снаряда со стеной, казалось, вздрогнула вся крепость. Полетели щепки и осколки битого камня. По стене прошла трещина, а сверху, не удержавшись, упал кто‑то из защитников Вроцлава. Послышались вопли обожженных людей – на них из чанов выплеснулся кипящий вар.
Тяжелые щиты на колесах сдвинулись, вокруг стенобитных машин вновь засуетилась обслуга. Упавший противовес пращи‑журавля начал медленно подниматься вверх.
Если обстрел будет продолжаться, то к утру этот «журавль» проделает во внешних укреплениях города изрядную брешь. Менее мощные пороки посбивают с ближайших стен и башен защитные зубцы и навесы. Ко времени решающего штурма вроцлавцам негде будет укрыться от стрел кочевников и горшков с жигательной смесью. Ну а тараны легко расширят пролом.
Польский город обречен. Только внутренняя цитадель еще сможет продержаться некоторое время, хотя сможет ли? Если осаждающие подтащат и к воротам Вроцлавского кремля свои стенобитные орудия, если поставят напротив городского замка требюше…

Глава 33

– Хорошо, – послышался голос Освальда.
– Что хорошо? – не понял Бурцев.
– Хорошо, что мы вышли именно сюда, Вацлав. Тут есть, кого умыкнуть. Видишь всадника возле костра? Который командует всеми этими пороками и кого прикрывают щитами татарские дружинники?
Бурцев пригляделся. Сначала он увидел у кос лишь знакомого уже сухонького желтолицего старика в длинных одеждах – тот осторожно подпали фитиль очередного горшка с горючей смесью. Страная, кстати, посудина – небольшой и невзрачный железный шар, усеянный шипами. Но в стороне за манипуляциями поджигателя действительно наблюдала группа всадников. И среди них…
Ага! Так вот чья луженая глотка отдает здесь приказы! По блеснувшей в свете огня серебряной пластине на груди военачальника и лисьему хвосту на шлеме Бурцев узнал в гордом наезднике, окруженном панцирными конниками, татаро‑монгольского «князя», что вез пороки по тракту.
– Важная персона, – хищно прищурился Освальд. – Эх, удалось бы его полонить… Если Аглайду перехватили язычники, такой знатный воевода должен знать об этом. Да и обменять на княжну его можно. Вишь, какие поклоны отвешивает ему тот – с огненным железным кувшином…
Старичок в самом деле низко поклонился всаднику с серебряной пластиной на груди. Тот кивнул в ответ, что‑то рявкнул. Вновь раздвинулись тяжелые щиты‑мантлеты, телохранители сгрудились вокруг господина, а старичок быстро и аккуратно вложил свой разгорающийся снаряд в оттянутую к земле «ложку» ближайшей катапульты.
На этот раз залпа как такового не было. Ни требюше, груз которого только‑только начал подниматься вверх, ни остальные пороки не сделали ни единого выстрела. Только желтолицый человечек ждал чего‑то возле заряженной катапульты, не отводя взгляда от шипастого горшка с разгоравшимся фитилем. Потом дедок не по годам резво выбил деревянной колотушкой фиксатор стенобитного орудия. Катапульта выстрелила. Навстречу вроцлавским стрелам полетел один‑единственный снаряд.
Крики и несмолкаемый бой барабанов заглушил… взрыв. Огненный фейерверк озарил ночное небо краткой и необычайно яркой вспышкой – шипастый шар рванул точно над крепостной стеной. Рванул хорошенько: сбитые осколками защитники горохом посыпались вниз.
Василий ошарашенно взирал на рассеивающееся облачко дыма. Бомба?! Настоящая пороховая бомба!
Вопли боли и ужаса донеслись со стен, из‑под стен, даже с дальних башен, до которых вряд ли долетел хотя бы один смертоносный осколок.
В городе началась паника. Да и бойцы Освальда утратили прежнюю решимость.
– Магия! – просипел добжинец.
Краковские дружинники истово крестились, Янек что‑то тихонько бормотал на латыни. Даже Збыслав с Дядькой Адамом заметно сникли.
А на стенах Вроцлава творился полный бедлам. Шлемы защитников, до сих пор в изобилии мелькавшие среди разбитых каменных зубцов, стали пропадать один за другим. Из бойниц исчезали самострелы, лучники покидали позиции. Пылающие деревяные перекрытия, скаты крыш и переходные галереи укреплений никто теперь даже не пытался тушить. Горящие дома – тоже. Наоборот, в городе разгорали новые пожары. Запылали целые улицы и кварталы. Защитники, спешно покидавшие расшатанные стен внешних укреплений, при отступлении жгли то, что еще уцелело, в надежде прикрыть огнем свой отход городской цитадели.
Внешняя стена опустела. Осаждающие поняли это быстро. Монотонный гром боевых барабанов сменился частой дробью. Торжествующие крики слились в единый боевой клич. А у Бурцева отвисла челюсть – степняки огласили ночь хорошо знакомым «ура‑а‑а» По команде всадника с серебряной пластиной на груди и лисьим хвостом на шлеме обстрел брошенных укреплений прекратился. Лучники перестали терзать тетивы. Сдвинулись в сторону утыканны вроцлавскими стрелами деревянные щиты‑мантлеты. И в образовавшийся проем хлынула вопящая толпа.
Через полузасыпанный ров были перекинуты легкие штурмовые лестницы. Вскоре они уже стояли, прислоненные к стенам, и вверх – на разбитые порокамими укрепления – карабкались татарские воины. Корабкались, не встречая ни малейшего сопротивления. Бурцев видел, как распахнулись ближайшие ворота крепости, как опустился подъемный мост, как с гиканьем и свистом устремилась к привратным башням застоявшаяся конница. Пространство возле стенобитных машин опустело. Кроме пленных, которыв посчастливилось пережить этот штурм, десятка легковооруженных надсмотрщиков с луками и плетьми небольшого отряда конных панцирников во главе с хвостошлемым военачальником да желтолицего старика на «батарее» не осталось никого. Вряд ли когда‑нибудь представится более подходящий случай захватить языка.
Бурцев взглянул на Освальда:
– Не пора ли приступать?
Добжиньский рыцарь нахмурился:
– Я бы предпочел не нападать на этого татарского князя. Ты видел магический шар, взорвавшийся над крепостной стеной?
– Так это же просто…
– Это не просто, Вацлав! Это значит, что у язычников есть могущественный колдун! И ему подвластна сила небесных молний и грома! Вряд ли мечами и стрелами можно одолеть такую магию.
А вокруг пороков уже кричали, суетились люди, демонтируя метательные машины. Стучали топоры, скрипело дерево. Сараи‑тараны уже катились к распахнутым городским воротам. Ну конечно! Все это добро пригодится при штурме Вроцлавской цитадели. Воинов на «батарее» стало еще меньше. Татаро‑монголы загнали большую часть полонян за вроцлавские стены. Понятное дело: кому‑то ведь надо расчищать дорогу в сгоревшем и порушенном городе для передислокации стенобитных орудий.
– Освальд! – вновь обратился к рыцарю Бурцев. – Сейчас самое время для нападения. Никто не ждет атаки с тыла. Смотри, все войско уже вошло в город. И с татарским «князем» охраны почти не осталось. Если нападем внезапно, то успеем перебить их всех и захватить пленника прежде, чем сюда прибудет подмога. Заодно умыкнем и кого‑нибудь из надсмотрщиков. Они вроде полонянам по‑польски приказы отдают. Ну чем не переводчики! А, Освальд?
Добжинец думал.
– А чтобы воспользоваться магией, тоже ведь время требуется, – додавливал Бурцев. – Нам нужно просто действовать быстрее татарского колдуна.
Освальд медленно опустил подбородок. Это был кивок. Это был знак согласия. В глазах рыцаря заиграли притухшие было бесшабашные огоньки.
– Будем драться!

… Небольшая балка меж холмами, поросшая кустарником, вряд ли укрыла бы их днем, но в ночной мгле, лишь усиленной яркими пожарищами за городской стеной, она надежно берегла небольшой партизанский отряд от чужих глаз. Тем более что на свои тылы кочевники сейчас не оглядывались.
Извилистый овражек тянулся почти до самых позиций вражеской «батареи» – партизаны незамечеными подобрались к противнику. До стенобитных машин – не больше сотни метров. Но дальше скрытно идти уже никак нельзя. Значит, бой завязывать придется отсюда. Что ж, стрелки дядьки Адама не промажут. Благо костры у частокола яркие. Да и пролететь эту стометровку в галопе – дело считанных секунд.
– Твои хлопцы, дядька Адам, бьют первыми, – распорядился Освальд. – Стреляйте в тех дружинников, кто подальше от татарского князя. Не дай вам бог зацепить его самого. И сразу посшибайте лучников.
Дядька Адам принялся деловито раскладывать перед собой стрелы. Остальные волчьешкурые лучники молча последовали примеру вожака. Одна стрела, две, три… Весьма предусмотрительно! В скоротечной дуэлх перестрелке со стометровой дистанции на счету будет каждое мгновение. И если стрела уже лежит под рукой, перед глазами, а не топорщится в колчане за спиной, у лучника появится небольшое преимущество.
– Янек! – продолжал Освальд. – Ты со своим бойцами скачешь со мной! С первой же стрелой в седла и вперед, во весь опор. Не мешкать, не отставать. Ясно?
Дружинники покойного воеводы Клеменса закивали.
– Наша задача – прорубиться к татарскому князку. Бить только тех язычников, кто встанет на пути. Бегущих не преследовать. Ими займутся лучники. Слышь, дядька Адам, никто не должен уйти за подмогой.
– Так никто и не уйдет.
– Збыслав! Будь подле меня. В бой без нужды не лезь.
– Да как же… – запротестовал было оруженосец.
– Цыц! Держи мачугу наготове, но особенно ею не маши. Отобьешь у татар двух лошадей – для князя языческого и для толмача. Только не вздумай сдуру проломить им головы.
– Ты забыл обо мне, Освальд, – подал голос Бурцев.
– Не забыл. Поскачешь с Янеком. Хотя… Вижу, ты арбалетец с собой всю дорогу тащил. Что ж, не пропадать же добру. Заряжай. Сначала выпустишь стрелу вместе с хлопцами дядьки Адама, потом поскачешь за Янеком. Перезаряжать не надо – время дорого.
Он пожал плечами: не надо так не надо. Тут хотя бы подготовить оружие к первому выстрелу. Бурцев удер самострел в землю, вставил ногу в тупоносое «стремя». Хорошо еще, что попалась простая конструкция – без всяких там зарядных воротов и «козьих ног». Он напрягся, пытаясь натянуть тугую тетиву. Не вышло. Только кожу с пальцев чуть не содрал. Да, эта штуковина посерьезнее самострельчика Аделайды будет, а опыта обращения с подобным оружием маловато.
Бурцева вновь выручил Збыслав. Оруженосец Освальда молча взял арбалет, вдавил ногой шипы «стремени» в грунт, надел толстую кожаную перчатку, подцепил тетиву и рывком – резко разогнув спину – зарядил. Готово! Короткий, тяжелый болт Бурцев вкладывал уже сам.
Освальд, наблюдавший эту сцену, неодобрительно покачал головой:
– Сдается мне, Вацлав, с арбалетом ты не очень дружен. Стрелять‑то хоть доводилось?
– Было дело, – угрюмо ответил Бурцев.
Он вспомнил, как пригвоздил к повозке Аделаи налетчика в маске. Тогда расстояние до цели было приблизительно таким же. Правда, стрелял он днем, а сейчас… Что ж, возле костра и сейчас день.
– Ну, смотри! – сверкнул очами Освальд. – Только не подстрели татарского князя. Не то я тебя caмого зашибу, лично!
– Пан Освальд! – Встревоженный шепот Збыслава заставил рыцаря обернуться.

Глава 34

Нехорошо! Татарский лучник в легком кожан доспехе настороженно всматривался во тьму. Во даже наложил стрелу на тетиву, а его мохнатая лошадка, повинуясь воле всадника, сделала первый шаг к засадному овражку у холмов. Потом еще один.
– Почуял, ирод… – выдохнул Освальд. – Дядь Адам, луки к бою!
– Уже, – шепотом ответил бородач.
Люди в волчьих шкурах поднялись из укрытия с одновременно. Мгновение – и тетивы натянуты до уха. Татарин не растерялся, не шарахнулся в сторону. Вскрикнул, предупреждая соратников об опасности, вскинул свой лук. Он оказался на одной линии прицела с гарцевавшим чуть позади тяжеловооруженньм всадником из охраны татарского «князька».
Вот и славно! Бурцев, опередив всех, нажал спусковой рычаг арбалета.
Тяжелый оперенный болт ударил точно в цель. Пронзенный насквозь лучник с полсекунды еще держался в седле, а затем повалился обмякшим кулем. Конный латник за его спиной, хрипя и харкая кровью, тоже медленно сползал с лошади. Пальцы выдирали из горла короткое толстое древко.
Удачный выстрел! Арбалетный болт, пробив лучника навылет, поразил и вторую жертву. Одним махом двоих побивахом…
В воздухе уже свистели стрелы партизан. Из темноты в освещенное кострами пространство ринулись всадники Освальда. Грохнули о землю копыта, освобожденные от мягких тряпичных «портянок». Лязгнула сталь, вырываемая из ножен. Закричали, разбегаясь в ночь, полоняне…
Вражеские конники валились наземь. Убитые – молча. Раненые – с визгом ярости и боли. В теле каждого из них трепетало оперение польской стрелы.
Бурцев отбросил разряженный арбалет, вскочил в седло, а хлопцы дядьки Адама повторили свой смертоносный залп. Когда он погнал Уроду вслед за дружинниками Янека, лесные лучники спустили тетиву в третий раз.
Степняки, однако, не ударились в панику. Тяжеловооруженные всадники плотно сбились вокруг своего предводителя и отступили от костров. Несколько уцелевших лучников отстреливались с невероятной меткостью и скоростью. Прежде чем отряд Освальда врубился в преграду из людей, коней и железа, Янек потерял двух дружинников. Предсмертный крик прозвучал и среди стрелков дядьки Адама. Но едва дело дошло до рукопашной, смешавшей всех и вся, обе стороны прекратили перестрелку. Время стрел прошло. Теперь судьбу схватки решали мечи и сабли.
Освальд точным копейным ударом, красиво – словно на турнире – вышиб из седла татаро‑монгольского всадника. Мощный рыцарский конь по инерции опрокинул своим весом еще одного противника, но уже в следующее мгновение кто‑то ловко срубил наконечник Освальдова копья. Добжинец выхватил меч. Збыслав тем временем кистенем сбил с коня легковооруженного лучника и теперь яростно отмахивался сразу от трех противников. Только грозно рассекающая воздух над головой мачуга да нехарактерная для внушительной комплекции оруженосца ловкость спасали его от неминуемой гибели.
Дружинники Янека тоже увязли в схватке, утратив преимущество внезапного натиска. Силы оказались приблизительно равны, а в жестокой рубке кочевники ничуть не уступали полякам. Западные фехтовальные приемы нашли достойного противника в лице восточной хитроумной манеры ложных выпадов, бешеной игры легким кривым клинком и частых рубящих ударов.
Да, окажись Бурцев сейчас в букмекерской конторе, он затруднился бы с выбором – на чью победу делать ставки. Впрочем, победа как таковая не интересовала ни одну из сторон. Поляки прорывались к татарскому военачальнику, а кочевники сосредоточились на спасении своего предводителя. Они вели оборонительный бой, даже не пытаясь контратаковать, и медленно пятились к частоколу – за раздвинутые щиты‑мантлеты.
Уводят своего «князя», уводят! С ходу опрокинуть врага партизанам не удалось – небольшая гвардия панцирных всадников оказалась слишком крепким орешком.
Бурцев бросился на помощь Освальду, которому приходилось особенно тяжко. Рыцарь пробился сквозь вражеские ряды дальше остальных, и теперь противник обступал его со всех сторон. Добжинец еще держался, но изрубленные доспехи Освальда обильно покрывала кровь – и не только чужая. Рыцарь уже пошатывался в седле. В одиночку он долго не протянет.
Бурцев успел рубануть по чьей‑то чешуйчатой спине, по звонкому стальному шлему, отороченному мехом, по круглому – с плетеной бахромой вдоль края – щиту. Правда, ни один татарин так и не рухнул с коня под его мечом. Зато ближайший противник Освальда развернул лошадь мордой к Бурцеву.
– Пан Освальд! – с правого фланга к добжиньскому рыцарю пробивался Збыслав. Обзавестись запасными конями он так и не успел. До коней ли сейчас! Увесистый шарик на цепи с гудением выписывал в воздухе круги, петли и восьмерки. Два вражеских воина с размозженными черепами уже валялись позади рыцарского оруженосца.
Появление косолапого гиганта пришлось весьма кстати: израненный Освальд едва держался на лошади. Збыслав, ударив сзади, ловко – как скорлупу ореха – расколол кистенем еще один шлем. Остальных противников оруженосец просто отогнал грозной мачугой от обессилевшего господина.
Но вот Бурцеву помочь было некому. Напавший на него кочевник оказался искусным бойцом. Первый удар прямого клинка он играючи отбил изогнутой саблей. Бурцев поднял щит, взмахнул мечом, надеясь исправить свою ошибку. И… сам едва не слетел с коня от ответного удара. Лишь по чистой случайности край щита прикрыл его лицо. Но промежуток между первым и вторым взмахами кривого клинка был слишком мал, чтобы вновь воспользоваться щитом. Пришлось парировать мечом.
Металл зазвенел о металл. Сотрясение отозвалось по всей руке – от кисти, до самого плеча… Сабля противника скользнула вдоль меча, цапнула его эфес. Затем последовал хитроумный финт кистью. И Бурцев проводил прощальным взглядом собственное оружие, взлетевшее вверх.
Да, Васек, биться в конном строю на железе – это тебе не резиновой дубинкой махать в спортзале.
А кривая сабля отразила свет костров над головой Бурцева. Вот так, значит, кончают свой путь омоновцы, сунувшиеся в чужое время.
Лающий крик перекрыл шум боя – татарский военачальник отдал своим телохранителям очередной приказ. И…
… разящего удара не последовало. Воин, уже занесший клинок над Бурцевым, вдруг резко развернул лошадь. Тот же маневр одновременно проделали и другие охранники «князька». Бегство их было настолько неожиданным и беспричинным, что поляки в недоумении замерли с поднятым оружием.
Кочевники расступились. И среди конных возни пехотинец. Все тот же желтокожий старик в длинны одеждах. Лицо перекошено то ли от ярости, то ли от страха. Сощуренные глазки – еще более узкие, чем остальных степных воинов – превратились в две морщинистые щелочки, а одеяние, никак не соответствуйщие статусу воина, угрожающе колыхнулось. В зуба желтолиций держал тлеющий пук промасленной ткани, а в руках…
Бурцев всмотрелся. Две чудные болванки – по одной в каждой руке. Глиняные толстостенные круглобокие горшочки поблескивали острыми стальными на шлепками. Похоже на плошки‑лампадки с фитильками в узких горлышках.
Визжа что‑то сквозь сжатые зубы, старик поднес к рту один глиняный шар. До чего же он похож сейчас на бойца, вырывающего зубами чеку гранаты!
Стоп! Граната?! А чем еще может быть эта глининая округлая чушка? Если набить такую порохом по завязку да запалить фитиль…
Желтолицый уже запалил: струйка дымка вилась над глиняным снарядом. Взмахнув рукой, чтобы oгонек разгорелся посильнее, он швырнул ручную бомб в поляков.
Рвануло над Освальдом, Збыславом и двумя краковскими дружинниками. Всех четверых окатил сверху огнем, осколками, вонючим дымом. Оруженосец добжиньского рыцаря, скорее инстинктивно нежели осознанно, прикрыл себя и господина щитом А вот дружинникам не повезло: обоих буквально вышвырнуло из седел. Оглушенные, обожженные, побитые осколками, подняться они уже не смогли. С жалобным ржанием рухнул конь под Освальдом: несчастному животному перебило позвоночник. Опаленный жеребец Збыслава шарахнулся в сторону. Запаниковавшие партизаны тоже разворачивали лошадей.
Плохо! Если побегут сейчас – всем крышка. Бурцев заорал во всю силу легких, как некогда при стычке со скинами:
– Сто‑о‑оять!
Поляки в нерешительности затоптались на месте. А желтолицый бомбист подпаливал фитиль второй гранаты. Огонь тлеющей ветоши, должно быть, жег ему губы, а едкий дым лез прямо в глаза: из зажмуренных щелочек ручьем лились слезы. Однако старик терпел. Выплюнул дымящийся огарок он только когда заискрился фитиль глиняного шара.
«Этот взрыв решит все», – понял Бурцев. С воплем отчаяния, он ударил пятками в бока Уроды. Лошадь взвилась на дыбы, понесла. Но несла она туда, куда направлял ее всадник. Цель была одна – треклятый старикан, изготовившийся для броска.
Урода грудью сбила престарелого «гренадера». Искрящаяся граната выпала из его цепких пальцев, укатилась куда‑то под копыта татарских коней. А через пару секунд прогремел взрыв. Взвизгнули осколки, полыхнуло пламя. В удушливом облаке порохового дыма взлетели ошметки мяса и кровяная взвесь. Оглушительное ржание, дикие крики, падающие всадники, искалеченные лошади…
Мимо Бурцева промчался воин в стальной чешуе. Без шлема и щита. Кривая сабля нелепо болталась на ременной петле, брошенный повод свисал с лошадиной шеи. У несчастного животного дымились и грива, и хвост. Лошадь вела себя, словно необъезженный мустанг на родео. Всадник обеими руками держался за обожженное лицо, однако не падал: ноги степняка крепко обхватили бока беснующейся кобылицы. Упасть ему помогли. Янек достал беспомощного противника мечом. Да и остальные поляки наконец вышли из ступора. Воспрянув духом, партизаны с новыми силами навалились на врага. Освальд и Збыслав остались позади. Теперь отряд вел новый предводитель. Впрочем, вел – слишком громко сказано. Просто взбесившаяся Урода полностью вышла из‑под контроля, вырвалась вперед и заметалась среди таких обезумевших монгольских коньков.
Вероятно, лишь непредсказуемая траектория движения испуганной лошади спасла Бурцева от вражеских клинков. Сам‑то он полностью сосредоточился на том, чтобы удержаться в седле. Оказаться на земле, под копытами – было равносильно смерти. Двжды или трижды он получил ощутимые удары по щиту и шлему. Разок кривая сабля вскользь чиркнула по панцирю. А потом из облака пыли и рассеивающегося дыма вдруг вынырнул всадник с развевающий лисьим хвостом на шлеме. И с серебряной пластиной на груди.

Глава 35

«Князек», ради которого, собственно, и была затеяна вся эта куча‑мала, тоже пытался совладать со взбессившимся конем – а потому не сразу заметил опасность. Урода же неслась прямо на него. Брать «языка» голыми руками? А разве есть выбор?
Бурцев на скаку сбросил щит, перегнулся через седло, стараясь дотянуться до противника. Он успел таки перехватить руку, метнувшуюся к кривым ножнам. Пальцы татаро‑монгольского военачальника скользнули по богатой – с золотом и самоцветами рукояти, но сабля так и не оскалилась хищной cталью. Лошадки заплясали друг подле друга.
Бурцев прекрасно знал приемы рукопашного боя, но вот сравниться с кочевником в конной борьбе у него не было ни малейшего шанса. Свободной рукой татарин вцепился в его перевязь с пустыми ножнами и резко подал своего жеребца в сторону.
Уже вываливаясь из седла, Бурцев цапнул противника, но пальцы ухватили только нагрудную пластину. Серебряная бляха оборвалась, а ее хозяин сильно закричал. Орущего всадника оттеснили, чья‑то рука подхватила Бурцева за шиворот, поставила на ноги. Збыслав!.. И Янек тут же – яростно звенит мечом о татарские щиты и сабли. Ох, вовремя же его отбили – не позволили затоптать в свалке.
Но князек‑то ушел! В сердцах Бурцев забросил чистое серебро с изображением тигра в угли костра. Гори оно все… А рубиловка продолжалась.
Снова дрался, пересев на коня сраженного краковского дружинника, чуть живой Освальд. На рыцаре лица нет, а туда же лезет – в самую гущу битвы. Если бы не мачуга оруженосца, оберегавшего, добжиньца, того уже завалили бы по второму разу.
А где же… Бурцев завертел головой в поисках приметного лисьего хвоста. Да вон же он! Уже за частоколом. Рядом мелькнули длинные несуразные одежды желтолицего старика – после столкновения с Уродой бомбометатель заметно прихрамывал и держался за стремя «князька».
К осадному тыну отступили и панцирные конники. Они стояли в проеме раздвинутых мантлет сплошной стеной. Ни пробиться, ни обойти. На такой выгодной позиции можно держать оборону сколько угодно. А с городских укреплений по штурмовым лестницам уже спускается подмога. Заприметили, значит, ребята неладное.
Самые расторопные, размахивая саблями и копьями, уже спешили на выручку своему «князю» через полузаваленный ров. Все кончено! Пленного захватить не удалось. Теперь самим бы уцелеть. А для этого нужно…
– Збыслав, помоги! – гаркнул Бурцев, бросаясь к осадным щитам на колесах. Литвин все понял, стоило Василию навалиться на тяжелую деревянную мантлету. В мгновение ока оруженосец тоже соскочил с коня, отпихнул с дороги чье‑то пробитое стрелой тело и…
– Посторони‑и‑ись! – заорал Збыслав.
Лицо его покраснело, жилы на лбу и шее вздулись. Неподъемный щит сдвинулся с места.
– Теперь другой! – прокричал Бурцев.
Спохватившихся кочевников отпихнули за осадный тын копьями, к Збыславу и Бурцеву присоединились двое дружинников Янека. Дело сразу пошло быстрее. И‑раз! И‑два! Между татаро‑монголами и поляками сомкнулась утыканная стрелами деревянная стена. Каменные ядра катапульт, подложенные под колеса, заблокировали передвижные мантлеты.
Противник забарабанил в неожиданно возникшую преграду древками копий и рукоятями сабель. Но без тарана или хотя бы пары‑тройки топоров взломать ее будет сложновато. Впрочем, и укрываться за осадными щитами долго не удастся. Рано или поздно враг обойдет препятствие или незаметно перемахнет через частокол в другом месте.
Нужно что‑то делать.
– Уходить надо, – переговаривались воины.
Бурцев нашел и поднял с земли свой меч. С отчаянием глянул на сотрясающиеся деревянные щиты. М‑да, не удалось! Знатный пленник ускользнул, судьба Аделаиды по‑прежнему неизвестна. Не у‑да‑лось!
Успокоившаяся Урода сама подошла к нему, словно понукая поскорее убраться отсюда. Бурцев сунул в ножны оброненный в бою меч, перекинул болтающийся повод через лошадиную голову, скомкал его в кулаке левой руки, прихватив пальцами гриву животного, – так проще удержаться при посадке. Правую руку положил на луку седла. Застыл на мгновение. Ногу в стремя, прыжок – и он на коне, бежит вместе со всеми в поля и леса прочь от обреченного города. Потому что нельзя уже не бежать. Нет у них иного выхода.
Послышался стук копыт. К захваченной стенобитной «батарее» неслась ватага дядьки Адама. Число партизанских робингудов сократилось: темнота не помешала татаро‑монгольским лучникам вогнать две ответные стрелы точно в цель. Лошадей с сиротливо пустующими седлами сейчас держали за поводья двое волчьешкурых конников. Они же везли луки и колчаны убитых.
А ведь во время атаки полег еще добрый десяток краковских дружинников. Многие из уцелевших были ранены. Освальд, между прочим, тоже. Бурцев прикинул урон татар. Восемь‑девять легких лучников‑надсмотрщиков, столько же тяжеловооруженных всадников… Стоило ли оно того, если князек, на которого велась охота, благополучно укрылся за частоколом?
Лесные стрелки в волчьих шкурах осадили коней возле раненого добжиньца. Лица – встревожены.
– Татары! – выдохнул дядька Адам.
– Где?! – В уголках рта Освальда запузырилось красное. – Откуда?
– Облавный отряд. Человек сто с полонянами. Идут медленно, но прямо на нас. Скоро будут здесь.
– Нужно… – прохрипел Освальд. И замолк. Обмяк, пополз с седла.
Если бы не расторопность Збыслава, подхватившего господина, добжинец непременно рухнул бы наземь.
Совсем плохо дело.
– Мертв? – тихо спросил Янек.
– Жив, – сверкнул глазами Збыслав. – Без сознания. Сейчас придет в себя.
– Ну, что скажешь, Вацлав? – краковский дружинник подвел лошадь вплотную к Уроде.

Глава 36

Янек в упор глядел на Василия. И не только он. Теперь все партизаны, даже дядька Адам, не шибко жаловавший чужака, даже Збыслав, придерживавший в седле Освальда, ждали ответа.
Вот, значит, как? Выходит, именно он должен в безвыходной ситуации говорить решающее слово.
Именно он должен брать на себя всю ответственность. Тоже, блин, лидера нашли. Хотя сам виноват. Не испугался татарского магического файербола – этой глиняной чушки, набитой порохом, вот и снискал славу героя. А геройский ореол он, знаете ли, жжется. И притом больно.
Угрюмые лица, глаза‑буравчики… Да что они, ума посходили все разом?! Нежданно‑негаданно Бурцев обрел в этой лесной ватаге новый статус и право отдавать приказы. И никто не пытается это право оспорить. Даже предводитель краковских дружинников уступил ему первенство. Ну, спасибо, Янек, удружил.
Бурцев вздохнул. Все менялось слишком быстро Не так, как он ожидал, не так, как хотел. Не ycпeл освоиться толком в Польше тринадцатого века, o уже перестал быть хозяином самому себе. Сначала Аделаида связала по рукам и ногам. Ну, да ладно положим, заботу о беззащитной девчонке он воспринял как должное. Но теперь‑то не девчонка, а кучка порубанных окровавленных мужиков сверлит его взглядами. Он шел с ними в сражение под предводительством Освальда, искренне надеясь помочь княжне. И досражался… Аделаиде не помог, зато теперь его вынуждают вести жалкие ошметки партизанского отряда на верную смерть. Оно ему надо?! Он – пришелец из другого времени. И мира. С другими правилами. С другими проблемами.
– Татары вот‑вот будут здесь, – напомнил дядька Адам. Бородач наложил стрелу на тетиву и насторо женно всматривался в темень оврага. – Полная сотня. Нам не пробиться, не уйти.
Ну и плевать! На все плевать!
– Значит, мы не станем уходить, – хмуро объявил Бурцев. – Если путь к отступлению отрезан, будем наступать.
Елки‑палки! А ведь решение‑то верное! Безумное, но единственно правильное в данной ситуации.
В глазах обступивших его воинов мелькнуло удивление. И облегчение. Еще бы! Появился тот, кто согласен взять на себя ответственность за их судьбу и отдать последний приказ. Мать их за ногу! За две ноги! За все три!
– Снова нападем на татарского князя? – Янек, вытаскивая меч из ножен, продемонстрировал готовность к бою.
– Нет, – Бурцев покосился на сотрясающиеся под ударами мантлеты. – Поступим по‑другому. Все – по коням! И вдоль частокола – галопом к городским воротам! К тем, что открыли татары.
Партизаны непонимающе зароптали.
– Уходя от сотни татарских всадников, ты хочешь сразиться со всем их воинством, вошедшим во Вроцлав? – спросил дядька Адам. Не осуждая, не восхищаясь. Он просто констатировал неутешительный факт: всем им придется умереть.
Да, может быть, и придется. Не исключено. Совсем даже не исключено. «Но раз уж вы, голубчики, делегировали мне командирские полномочия, – не без злорадства подумал Бурцев, – будьте любезны в точности исполнять мои указания».
Они и исполняли. Все до единого разворачивали лошадей в сторону распахнутых ворот. Зубы крепко сжаты. В глазах – готовность к смерти и понимание, что иного уже не дано. Каждому мечталось лишь подороже продать свою жизнь!
Нет, гнать их в Вроцлав в таком состоянии нечестно. Бурцев потратил еще несколько секунд на объяснения:
– Татары сейчас опьянены легкой победой. Рассредаточиваются по городу, теряют друг друга из виду, а мы… Если скакать кучно и быстро, если пробивать дорогу, не ввязываясь в затяжные драки, если гнать коней без остановки до ворот вроцлавской цитадели… Как думаешь, Янек, нам откроют ворота?
Дружинник пожал плечами. Может быть, откроют, а может, и нет, – означал этот жест. И все же «может быть» – лучше, чем «быть не может».
– Не знаю, – признался краковец, – но довести до городского замка кратчайшим путем я бы смог. Мне приходилось бывать во Вроцлаве. В свое время я охранял посольство Лешко Белого в пути по силезским землям.
– Если вроцлавцы примут нас за татар, то просто перестреляют из арбалетов прямо под стенами, – задумчиво произнес дядька Адам. – Если же нам удастся убедить их в обратном, то…
– Все выяснится там! – Бурцев кивнул в сторону Вроцлава. А про себя добавил: «И судьба Аделаиды тоже!» В любом случае он не упустит возможности добраться до Казимира Куявского и потолковать с ним о дочери Лешко Белого. Вероятность того, что князь Куявии застрял в осажденном городе, достаточно велика. А если Аделаида все‑таки находится в его руках… Ох, держите меня семеро!
– А ведь план неплох, – вдруг осклабился предводитель лесных лучников. Впервые Бурцев видел улыбку в густой бороде хмурого дядьки Адама. Широкую, открытую и злую одновременно. – Едем, Вацлав! Чем дольше мы торчим под этими пороками…
– Стоп! – Бурцева осенило. – Тут еще осталось одно дельце. Коль уж мы доберемся до цитадели и укроемся в ней, нужно сделать так, чтобы она выстояла дольше, чем внешние стены Вроцлава.
Снаряды для метательных машин лежали неподалеку. Туда и направился Бурцев. Каменные ядра его не интересовали, а вот разложенные поодаль от костров округлые плафонообразные кувшины…
Конечно, лучше бы подложить под стенобитные орудия пороховые бомбы да запалить фитили. Но ни одной из них на глаза не попадается. Где желтолицый старик укрыл свое добро от горящих стрел вроцлавцев, Бурцев не знал, а шарить вдоль частокола в темноте уже нет времени. Ничего, сгодятся и зажигательные снаряды.
Первый глиняный горшок в ближайшую катапульту он швырнул сам. Второй – в чудовищную громаду требюше – тоже. Затем к нему присоединились бойцы Освальдова отряда. Только Збыслав с завистью наблюдал за буйством польского слона в татаро‑монгольской посудной лавке. Литвин не решился отлучиться от приходившего в себя добжиньца.
О, партизаны оттягивались на славу! С мстительной ненавистью дружинники и лесные стрелки били «дьявольские» машины «дьявольскими» же снарядами. Горшки раскалывались, и вязкая тягучая смесь лениво стекала по деревянным конструкциям. Больше всего досталось гиганту‑требюше – самому опасному противнику крепостных стен. Щедрую порцию горючей смеси получили и катапульты с баллистами. Дядька Адам швырнул несколько горшков в крытые тараны, Янек выплеснул содержимое зажигательных бомб на осадные щиты. Весь арсенал татаро‑монгольского воинства был уничтожен в считанные минуты.
– Все, пора уходить! – скомандовал Бурцев. Он подхватил татарское копье с бунчуком, макнул пышным конским хвостом в густую лужу возле требюше, а затем направил Уроду к затухающим кострам.
Из пропитанного нефтяным раствором копейного бунчука вышел знатный факел. Жаркий, брызжущий огненными искрами, на длинной рукояти – прямо сказочная жар‑птица, вспорхнувшая в ночи. Птичка эта клюнула одну катапульту, другую… Затем баллисту, требюше…
За Бурцевым поднимался огненный след. Жар‑птица обратилась в красного петуха, потом – в многоглавого дракона, жадно пожиравшего сухое дерево, политое горючим сиропом. Пламя лизало стойки, перекладины, вороты и колеса. От нестерпимого жара начинали лопаться канаты, жгуты, тетивы.
Проносясь мимо мантлет, Бурцев мазанул огнем и по ним. Пламя занялось сразу. Татары, уже пробившие боевыми топорами изрядную брешь в дереве, отпрянули назад.
Последними он поджег громоздкие колесные capаи с таранными бревнами внутри. Бросил копье с огарком бунчука, хлестнул Уроду подобранной плетью татарского надсмотрщика. Нужно было догонять отряд Освальда.
Возле городских ворот не удержался – оглянулся на скаку. Ох, и славно полыхало в ночи! И до чего красиво! Языки гигантских костров, казалось, лижут само небо, а деревянные остовы осадных орудий осыпают его снопами жгучих искр.
Со стороны холмов к горящей «батарее» подскочило несколько всадников – видимо, из облавного отряда, о котором говорил дядька Адам. Наездники заметались, засуетились на фоне пылающих пороков беспомощно и бессмысленно. Кто‑то спешился, надеясь присыпать бушующее пламя землей. Да разве такое присыплешь?!
Оглушительный грохот перекрыл крики степнов. Чудовищный противовес требюше – неподъемная корзина – в рое огненных мух рухнул вниз. Другой конец метательного рычага резко поднялся.
Это был последний выстрел недозаряженного фаранга. И далеко не самый удачный. Противовес упал с небольшого расстояния, так что и броска как так вого не было. Горящая праща (огонь добрался уже до нее) лишь слабо перехлестнула через рычаг, сорвалась с пережженных ремней, и многокилограммовая глыба вывалилась из сетчатого кармана. Ядро пролетело метра три, грохнулось у щитов‑мантлет, закрывавших проем в частоколе, по инерции покатилось дальше. С треском камень разметал преграду из горящего дерева. По ту сторону осадного тына послышались вопли.
Больше Бурцев не оглядывался. В гулкой арке Bpoславских ворот он нагнал Освальда и поддерживавшего его оруженосца.

Глава 37

Как и предполагалось, новые хозяева города были ошеломлены неожиданной атакой с тыла и почти не пытались остановить продвижение партизан к городской цитадели. На пути поляков встречались лишь небольшие группки вражеских всадников. Кочевники либо недоуменно жались к обочине, либо растворялись в дыму, либо рвали стрелы из колчанов, но опаздывали с прицельным выстрелом. Быстро собрать на тесных горящих улицах незнакомого города крупный заградительный отряд не могли даже непобедимые «тартары».
Поляки воспользовались этим.
Впереди скакал Янек. Дружинник действительно знал Вроцлав как свои пять пальцев и легко ориентировался в огне и дыму. За Янеком, указывающим кратчайшую дорогу к цитадели, следовали остальные.
Освальд – в середине. Добжинец находился на грани очередного обморока, так что лапища верного Збыслава постоянно поддерживала пошатывающегося рыцаря.
Несколько раз позади слышался шум погони, но степняки неизменно отставали и терялись в лабиринтах узких задымленных улочек.
– Не стреляйте! Не стре‑ляй‑те! – Янек начал кричать еще прежде, чем из дыма возникли очертания стен цитадели. Кричал он громко, кричал по‑польски. Видимо, лишь по этой причине защитники городского кремля не засыпали их стрелами.
Отряд вылетел на рыночную площадь перед вроцлавским замком. Безлюдное пространство, мощенное камнем. Перевернутые прилавки. Брошенные телеги с товаром… Над площадью – зубчатые стены, приземистые башенки, шпили городской ратуши и собора. Цитадель отделяют от города вал и ров с затхлой застоялой водой. В валу – проем. Через ров перекинут шаткий бревенчатый мостик, уничтожить который можно в два счета, сбросив сверху хорошую каменюку или бревно. Ага, бревнышко‑то уже заготовлено – вон оно, висит на выступающих крючьях прямо над мосткам! К крючьям привязаны веревки. Все они тянутся бойницам. Понятно… Дерни за веревочку – мост и обрушится.
Пока веревочку не дернули. Не успели. Или специально ждут дуралеев, которые полезут под бревно чтоб уж вместе с ними… Хлипкое сооружение, переброшенное через ров, вело к массивным и – увы – запертым воротам: кондовый дуб, щедро обитый медью. Не всякий таран такие высадит.
Ворота манили…
– Не стреляйте! – еще раз прокричал Янек. Лошади ступили на мостки.
– Кто такие?! – гаркнули со стен.
Бурцев глянул вверх. Судя по количеству стрел высунувшихся из бойниц, их держали на прицеле как минимум десятка два арбалетчиков и лучников. Да бревно, что со скрипом покачивалось над головой, здорово нервировало.
– Не стреляйте! – в очередной раз подал голос Янек. – Поляки мы!
Между каменных зубцов возникла чья‑то массивная фигура. Воин в клепанном из железных полос шлеме перегнулся через стену:
– Откуда? С какого участка стены? Почему так задержались?
Горластый человечище… Глашатаем небось работает.
– С нами раненый рыцарь! – пробасил Збыслав. – Мы не из Вроцлава!
Ну конечно… «Сами мы не местные…» Бурцев досадливо сплюнул. Зря ты это, Збыслав. Лучше уж приикинуться своими – глядишь, – быстрее впустят.
– Как сюда попали?!
– А через как! – не выдержал оруженосец. – Сожгли татарские пороки и по городу – во весь опор. Видишь, кони в мыле – еле на ногах держатся. И люди, между прочим, в седлах тоже.
– Вы?! Сожгли?! Мы думали, это Божья кара…
– Хватит лясы точить! – рявкнул Збыслав. – Открывай ворота! За нами погоня.
– Как же! А почем я знаю, кто вы та…
Вроцлавец вдруг вскрикнул. Совсем не тем громовым голосом, которым только что вел переговоры, а каким‑то тонким, писклявым. Содрогнувшись всем телом, он сорвался со стены. Упал переговорщик на самый край рва, сломав длинную татарскую стрелу, торчавшую из груди. Еще две стрелы вонзились в дубовые ворота. Следующая повалила в ров молодого дружинника Янека. Еще одна царапнула по ноге Збыслава.
Стрелы засвистели и сверху. Били, правда, защитники цитадели пока не в столпившихся под стенами партизан, а в появившихся на рыночной площади всадников.
Бурцев поднял голову, закричал что было сил:
– Именем дочери малопольского князя Лешко Белого, откройте ворота!
Фраза эта вырвалась у него сама по себе. Но, кажется, именно она была в данной ситуации заветным «сим‑сим откройся».
На стенах – крики, суета. Заскрипел тяжелый засов.
– Именем княжны Агделайды Краковской, открывайте! – подхватил Янек.
И – о чудо! Створки ворот приоткрылись. Ровно настолько, сколько требовалось, чтобы между ними смог протиснуться человек на лошади. Партизаны двинули коней по шаткому мосту.
Завидев щель в крепостных воротах, татаро‑монгольские стрелки с визгом и гиканьем бросились в атаку. Но к стенам цитадели из пылающих городских кварталов подтянулось еще слишком мало кочевников. Силенок для решительного штурма пока не хватало, а потому лишь несколько вражеских всадников смогли прорваться сквозь град стрел.
Бурцев въехал во вроцлавскую цитадель последним. Услышал, как позади застучали о дерево мостков копыта резвых степных лошадок. Потом с грохотом обрушилось подвешенное на крючьях бревно.
Мост развалился, подняв тучи вонючих брызг. Вместе с его обломками в грязный ров упали два монгольских конника. Остальные кочевники спешно отступали обратно – за рыночную площадь.

Глава 38

Как только Урода влетела на крепостной двор, громыхнул засов. Ворота заперты. Спасены!
Бурцев соскочил с лошади, огляделся. Спасены ли? Обступившие партизан люди не спешили прятать обнаженного оружия. Безрадостные, уставшие, черные от грязи и копоти лица вроцлавцев смотрели хмуро, в глазах читалась злость и обреченность загнанного в ловушку зверя. Горожане, что, отступая от внешних стеь к внутренней цитадели, собственноручно жгли родньк улицы, не производили впечатления приятных собеседников.
– Кто здесь главный?! – обратился к угрюмый воинам Збыслав. – У нас раненые, нужна помощь.
Из толпы защитников Вроцлава вышел широкоплечий и широколицый человек в неброских, но добротных доспехах. Прочный островерхий шлем, кольчуге со стальными пластинами на груди, большой прямоугольный щит для пешего боя, чуть изогнутый – прообраз знаменитой польской сабли – меча.
– Члены городского совета, главы купеческих и ремесленных гильдий, а также вроцлавский епископ покинули город, как только стало известно о прибли жении богопротивного Измайлова племени, – пробасил незнакомец. – Князь Казимир Куявский, гостивший здесь с позволения нашего господина силезского князя Генриха Благочестивого, тоже отбыл. Поэтому никого главнее меня вы в этой крепости не найдете.
Партизаны молча воззрились на незнакомца, и тот продолжил после непродолжительной паузы:
– Меня зовут Бенедикт. Я воевода вроцлавского гарнизона. А кто вы такие?
Бенедикт обращался к Освальду, безошибочно распознав в кучке чужаков единственного рыцаря.
Добжинец при помощи Збыслава кое‑как сполз с седла. Говорил он тихо, поддерживаемый верным оруженосцем. И все же в его кратком ответе прозвучало неистребимое достоинство истинного польского шляхтича:
– Я – Освальд Добжиньский. Со мной мои люди.
Бенедикт нахмурился:
– Наслышан о твоих лесных разбойниках, Освальд из Добжиньских земель.
Збыслав вскинулся, звякнув цепью кистеня. Вроцлавцы предостерегающе подняли мечи. Освальд слабым жестом приказал оруженосцу унять гнев и чуть слышно прохрипел:
– Если ты происходишь из благородного рода, воевода Бенедикт, я готов немедленно скрестить с тобой мечи за те оскорбительные слова, что…
Глава вроцлавского гарнизона досадливо отмахнулся:
– Не в моих привычках добивать раненых, нуждающихся в моей же помощи. Я сюда поставлен для другого – защитить город. Или хотя бы то, что от него еще осталось. А ты и твои люди изрядно поспособствовали мне в этом. Ведь именно ты, Освальд из Добжиньских земель, пожег осадные орудия язычников у восточной стены. Я благодарен тебе за это и не трону тебя, хоть за твою голову тевтоны, мазовцы и куявцы обещают нешуточную награду.
– Его благодари, – Освальд указал на Бурцева. – Это была затея моего оруженосца Вацлава.
Бенедикт лишь мельком взглянул на Бурцева, раскланиваться и говорить с оруженосцем – много чести.
– Хорошо, – вновь обратился Бенедикт к добжинцу, – покончим с этим. Пусть за тобой охотятся орденский магистр и его приспешники из Мазовии и Куявии. Вроцлаву твои люди зла не причинили. Скорее, наоборот. А потому можешь чувствовать себя за этими стенами в безопасности. У меня только один вопрос к тебе, Освальд Добжиньский.
– Да?
Было видно, сколь трудно было держаться на ногах раненому рыцарю. Но Освальд собрал волю в кулак и стоял – с прямой спиной и гордо поднятым подбородком. Бурцев мысленно выругался. Бедняге срочно нужен врач и постель, а он тут разговоры разговаривв вроцлавским воеводой.
– Там, – Бенедикт указал на запертые ворота вы упомянули дочь малопольского князя Лешко Белого. По какому праву вы требовали открыть ворота именем Агделайды Краковской? Вы ее посланцы?
– Нет. Но среди нас есть… – рыцарь закашляся, схаркнув сгусток крови.
Збыслав вовремя подхватил враз ослабшего Осввальда, кивнул Янеку – говори, мол, теперь ты.
Янек выступил вперед, почтительно склонив лову:
– Мы – дружинники краковского воеводы Всеслава Клеменса, пан Бенедикт. Княжна Агделайда наша госпожа, а потому мы имели полное право произнести ее имя перед воротами крепости.
– Дружинники Владислава? Знавал я Клеменса, а краковскую дружину видел в деле еще при Лешко Белом, пусть земля ему будет пухом. Сильная дружина большая…
– Уже нет. Перед тобой, пан воевода, – все, что осталось от той дружины. Остальные наши товарищи перебиты под Хмельником.
Бенедикт разочарованно сплюнул:
– Жаль. Я‑то надеялся услышать от вас добрую весть. О помощи, которую послала нам малопольская княжна Агделайда. Думал, вы сами – из передового отряда краковского войска.
Бурцев усмехнулся. Так вот почему вроцлавцы их впустили! В надежде на добрые вести. Если бы не это, загибаться бы «разбойникам» Освальда перед запертыми воротами да под стрелами кочевников.
Янек сокрушенно покачал головой:
– Краков пал, малопольские земли разорены, а войска разбиты. Разве ты не слышал об этом, пан Бенедикт?
– Слышал, но не верил. – Вроцлавский воевода мрачнел на глазах. – Мало ли что наговорят перепуганные бабы с беженских обозов. Краковская дружина была одной из самых сильных в Польше. И если уж сам Владислав Клеменс не смог остановить татар…
Бенедикт прикусил язык: его воины могли услышать то, чего слышать им не полагается. А упадническим настроениям в осажденной крепости не место.
– Найдите лекаря, – распорядился воевода. – Проводите рыцаря с оруженосцами и краковских дружинников в покои членов городского совета. Стрелков‑кнехтов – в казарму. Лошадей – на конюшню.
Бенедикт отвернулся. Все. Долг гостеприимства исполнен, и больше ничего не задерживало у ворот командира вроцлавского гарнизона. Однако Бурцева столь краткий разговор не устраивал.
– Пан Бенедикт! – громко окликнул он воеводу.
Тот удивленно оглянулся. Не ожидал, видать, подобной наглости от какого‑то оруженосца. Но все‑таки Бурцев был героем, уничтожившим вражеские пороки.
А герои могут рассчитывать на некоторые поблажки.
– Да?
– Малопольская княжна пропала и… – начал он.
– Когда язычники берут города один за другим и громят лучшие дружины, многие пропадают – и чернь, и знать, – холодно заметил воевода.
– Но княжна успела покинуть Краков до штурма и доподлинно известно, что ее везли к Вроцлаву.
– Значит, не довезли, – пожал плечами Бeнедикт. – Я, по крайней мере, никаких княжон здесь не встречал.
– Но может быть, Казимир Куявский…
– Да, он разыскивал Агделайду, но не нашел. Уж я бы знал об этом. За помощь в поисках княжны куявцы обещали награду. А никто, насколько мне известно, не обогатился за счет их мошны. Да и вообще не видел я знатных дам при Казимире.
– А не знатных? – не сдавался Бурцев.
Морщины на лбу Бенедикта стали глубже:
– Не знатных? Гм… Перед самым штурмом появилась тут одна парочка. Рыжий кмет и какая‑то девица. Судя по одежде, служанка. Кмет оставил ее у ворот, а сам попросил стражу провести его прямо к князю Казимиру. Сказал, что имеет для него важные вести. Рыжего увели. Потом люди Казимира забрали девчонку.
Уже что‑то! Значит, Яцек с Аделаидой не попали татарам?! Значит, смогли‑таки пробраться к Вроцлаву?! Вот только неясно, радоваться этому или нет. Избегнув печальной участи татарской полонянки, Агелайда стала пленницей Казимира. Пленницей‑невестой с богатым приданым.
– Она здесь?! Ну, служанка?!
Дурацкий вопрос – наверняка ведь Казимир увез Аделаиду с собой.
– Служанка? Ах, служанка!.. – Бенедикт понимающе хмыкнул. – Так она твоя подружка? Не того рыжего, а твоя? Чудно получается. Ты, значит, Освальда – известного врага мазовцев и куявцев – оруженосцах ходишь, а девица эта прислуживает Казимиру Куявскому?
– Здесь она?! – простонал Бурцев. – Здесь или нет?!
Бенедикту тон оруженосца не понравился.
– За княжеской чернью я не слежу, – процедил вроцлавец.
Напряжение снял Освальд. Ослабевший рыцарь слышал их разговор и тоже сообразил, о каком рыжем кмете и какой «служанке» идет речь:
– И все же, – тихо проговорил он. – Где сейчас может быть эта девушка?
Бенедикт уставился на добжиньца, удивленный интересом Освальда к простолюдинке. Но все‑таки рыцарю воевода ответил:
– Полагаю, в свите Казимира. Князь со своими людьми покинул Вроцлав по подземному ходу незадолго до вашего появления. Ушли с конями. Подземелье у нас знатное – хоть лошадь, хоть быка провести можно. Не побоялся, вишь, Казимир наткнуться на татар. Ушел за осадный тын язычников, к холмам, а там – поминай как звали. Охрана подземелья говорит, будто увозили с собой куявцы какую‑то девицу – связанную, с кляпом во рту.
Проклятье! Бурцев вспомнил группу осторожных всадников, на которую партизаны наткнулись возле холмов. Вовсе не татарский разъезд то был, а Казимиров отряд, выбравшийся из подземелья! Эх, чуток бы сообразительности тогда и веры в удачу – напали бы на куявцев, разнесли в пух и прах, отбили б Аделайду. Но поздно, блин, пить боржоми…
– Куда направлялся Казимир? – уточнил Освальд.
– Сказал, что в Легницу. Да и куда ему еще податься‑то – путь в Куявию уже отрезан: татары всюду хозяйничают. А в Легнице князь наш силезский Генрих Благочестивый собирает всепольское войско для борьбы с язычниками. Казимир обещал привести оттуда подмогу и снять осаду с Вроцлава, потому я и указал ему тайный путь из города. Еще вопросы?
Рыцарь отрицательно качнул головой.
– Тогда я вынужден тебя оставить, Освальд Добжиньский. Тебе и твоим людям нужно зализать раны, а мне пора возвращаться на стены. Татары в любой момент могут пойти на приступ. Наш лекарь проводит вас в свободные покои.
Вроцлавский воевода кивнул на пробившегося сквозь толпу сухонького старичка с бегающими глазами. В своей хламиде со множеством мешочков на поясе тот походил скорее на киношного мага или алхимика отравителя, чем на врачевателя.

Глава 39

– Ступай, старик. Готовь свои мази и отвары. Придешь позже, когда тебя позовут. – Вроцлавского лекаря Освальд прогнал сразу же, как только очутился в просторной каменной палате.
Бурцев с любопытством огляделся вокруг. Голый камень стен, открытые деревянные балки, закопчный камин в углу, узкие окна с тусклым бычьим зырем вместо стекла, посередине – жесткая кровать с брошенной на ложе парой медвежьих шкур. Наверное здесь это считается роскошью…
Збыслов засуетился, стягивая с добжиньца окровавленные доспехи. Бурцев, не имевший опыта в подобных делах, отошел к окну. Под дверью столпились краковские дружинники. Лесные стрелки, которым Осволд тоже приказал остаться, выстроились вдоль стен.
– Прикрой дверь, дядька Адам, – простонал рыцарь. Ох, и паршиво же ему сейчас!
Бородач в волчьей шкуре сначала выглянул наружу и, лишь убедившись, что подслушивать их некому, дернул за ручку. Тяжелая дубовая дверь на масивных петлях плотно затворилась.
– Значит так, други, – начал Освальд, превозмогая боль. – Я, как видите, пока не в состоянии вести вас дальше.
– Куда уж дальше‑то? – буркнул дядька Адам. – Татары кругом. Весь Вроцлав осадным тыном огорожен – мышь не проскочит.
– Проскочит, коль захочет. Бенедикт упомянул о подземном ходе, по которому ушел куявский князь. Надо найти этот лаз и как можно скорее выбраться из города.
– Вернемся в лес? – с надеждой спросил лучник.
– Рано нам туда возвращаться. Вспомни, дядька Адам, зачем мы пришли.
– Так ведь это… – захлопал глазами партизан. – Княжну‑то уже того… умыкнули. У Казимира нынче княжна.
– Умыкнуть‑то умыкнули, да свадьбу пока не сыграли. Нужно отбить Агделайду, прежде чем Казимир войдет в Легницу. Куявцев ведь еще можно догнать.
– Ну, догоним. Ну, отобьем. И что дальше? Возвращаться к Вроцлаву?
– Ни в коем случае! Княжну в охапку – и сразу в леса. К нашему лагерю. Бог даст, вроцлавскую цитадель взять татарам без пороков не удастся, а я, когда смогу сесть в седло, найду вас там. Добжинец повернулся к Бурцеву: – Поведешь людей, Вацлав. У тебя хорошо получается. Двигаться будете налегке. Возьмете с собой всех наших коней, чтобы у каждого, как у татар, по загонной лошади было. И не останавливайтесь, пока не настигнете Казимира и Агделайду.
Бурцев улыбнулся. Уж не остановимся, пан Освальд, будь спокоен.
– Да, и еще! На обратном пути отыщите где‑нибудь священника. Хоть в беженском обозе, хоть в деревенской церквушке.
– Это еще зачем? – встревожился Бурцев.
– А затем, Вацлав, что не желаю я больше оставлять куявско‑мазовецко‑тевтонской своре шансов за получить Агделайду и малопольские земли. Сами сыграем свадьбу. Свою свадьбу!
– Ты хочешь… хочешь… – Бурцев был в шоке от неожиданного прозрения.
– Взять в жены дочь князя Лешко Белого, – заявил Освальд.
Краковские дружинники недоуменно загалдели. Они еще не знали, как следует реагировать на ожиданное признание добжиньца. Зато Василий знал.
Не допустить! Ни в коем случае! Почему? А потому что в душе его бушевала… Да, она сама бушевала – лютая ревность! Ну какого, cпрашивается, он оберегал прекрасную полячку от всадников в масках?! Зачем присоединился к отряду Освальда на кой жег татарские пороки и прорывался через горящий город?! Неужели все это лишь ради того чтобы несчастная Аделаида досталась не Казимиру, а самоуверенному добжиньцу?
– Когда ты это задумал, Освальд? – прохрипел Бурцев. Он никак не мог совладать с собственным голосом.
Все тайные помыслы, все сокровенные мечты сейчас коту под хвост. Он‑то наивно рассчитывал мечом добыть рыцарские шпоры, а обретя новый статус всерьез начать борьбу за руку и сердце Аделаиды, увы, для того чтобы оруженосцу подняться на следующую ступень иерархической лестницы, ему следует укоснительно выполнять распоряжения рыцаря‑суверена. А если тот приказывает привести на свое ложе возлюбленную оруженосца?
«Вот и кончается, Васек, твоя служба, – с горем подумал Бурцев. – Не задалась карьера, не получ тебе рыцарство из рук Освальда Добжиньского».
– Когда… ты… задумал?!
– Когда отправил княжну в свой шатер.
– Значит, ты намеревался…
– Ну что ты, Вацлав! До свадьбы – ни‑ни. Я благородный пан, а не пройдоха, портящий девиц право и налево. Пусть я и не из столь знатного рода как Агделайда Краковская, но все‑таки ношу фамильный герб на щите и рыцарские шпоры.
– А если княжна не согласится стать твоей невестой, Освальд?
– Если ей придется выбирать между мной и Казимиром Куявским, сыном Конрада Мазовецкого, думаю, чаша весов склонится в мою сторону.
– Ты говоришь так, будто у княжны в самом деле столь скудный выбор. – Сдерживать себя Бурцеву становилось все труднее. – Неужели во всей Польше не найдется другого претендента на руку и сердце дочери Лешко Белого – того, который пришелся бы по сердцу самой княжне?
– Стерпится – слюбится. Знаешь такую поговорку? Княжне придется добровольно согласиться на брак со мной или…
– Или что? Сдашь ее за награду Казимиру?
Збыслав дернулся, но добжинец жестом остановил литвина.
– Или я заставлю ее дать свое согласие, – глухо закончил рыцарь.
Освальд долго и пристально смотрел в раскрасневшееся лицо собеседника. Потом заговорил снова:
– Если бы ты, Вацлав, принадлежал к благородному сословию, я бы решил, что у тебя имеются такие же планы на Агделайду, как и у меня.
Бурцев скрежетнул зубами: опять его бесцеремонно макнули мордой в грязь. Вольно или невольно, но дали понять, что, не будучи шляхтичем, он вряд ли сможет соперничать с вельможными панами и рассчитывать на благосклонность княжны.
– Но, наверное, дело в другом, – продолжал Освальд. – Тебя, вероятно, просто беспокоит дальнейшая судьба случайной знатной попутчицы. Что ж, похвальная забота. Однако со мной Агделайда будет под надежной защитой. Кроме того, став законным супругом дочери Лешко Белого, я смогу претендовать на малопольские земли, а позже, когда у нас появится наследник… О, поверь, Вацлав, большей пакости тевтонам, мазовцам и куявцам придумать трудно.
– И только поэтому ты хочешь взять княжну в жены? Из мести врагам и ради чужой вотчины. Какое выгодное приобретение для безземельного рыцаря!
– Пан Освальд?! – Збыслав собачьим взглядом просил позволенья немедленно размазать наглеца по стенке. Руки косолапого гиганта разматывали цепь кистеня.
Добжинец тяжело задышал:
– Меня начинает раздражать твой язык, Вацлав. Ты ведь можешь и лишиться его…
Освальд вдруг умолк, сцепив зубы и зажмурив глаза. Новый приступ боли чуть не свалил рыцаря. Не сразу он смог продолжить:
– Только из уважения к проявленной тобой доблести в схватке с язычниками отвечу на твой вопрос Вацлав. Дело не только в мести или землях дочери Лешко Белого. Агделайда мне приглянулась с самого начала. Я буду заботиться о ней, я буду нежен с ней. А теперь давай прекратим, пока я не приказал Збыславу заткнуть твою дерзкую глотку мачугой. Если мы вырвем краковскую княжну из лап Казимира, она станет моей женой. Все! Кто не согласен – умрет.
Бурцев потянул из ножен меч:
– Я буду первым несогласным! То, что ты намерен сделать по праву сильного…
– То я и сделаю, Вацлав, – не раздраженно, же, а устало произнес Освальд. – И не тебе становиться на моем пути. Так что спрячь оружие. Когда у Збыслава в руках кистень, у его противников нет ни eдиного шанса. Это не поединок на палках и не кулачный бой. Второй раз тебе Збыслава не одолеть.
Ну‑ну… Бурцев обхватил рукоять меча двумя руками. Шар Збысловой мачуги чуть покачивался, подобно гипнотизирующему маятнику.
– Не дури, Вацлав! – вздохнул Освальд. – Оглянись лучше вокруг.
Не похоже на хитрость. Бурцев быстро стрельнул взглядом по стенам. Тьфу, блин! Ну и попал же он!
Волчьешкурые стрелки дядьки Адама натягивали луки. А сам бородатый прусак уже метил острием стрелы ему в грудь.
Опять проигрыш! По всем статьям проигрыш!

Глава 40

– Брось меч, Вацлав! – почти дружелюбно почти попросил Освальд.
А что, может, и бросить? Отточенным острием – в незащищенную доспехом грудь добжиньца. Нет, вряд ли получится что‑нибудь путное. Тяжелый полуторный клинок – не метательный нож с соответствующей балансировкой, не дротик и не томагавк. Меч этот ковали, чтоб рубить броню и кости. Удачно швыряют подобное оружие в злодеев только герои тупых киношных боевиков.
– Брось меч! Больше повторять не буду.
Бурцев не бросил. И случилось то, чего он никак не ожидал.
Между ним и дядькой Адамом встал Янек. Тоже с обнаженным оружием. От двери к Бурцеву подтягивались и остальные краковские дружинники. Лучники замерли. Пальцы их бледнели от напряжения. Лица – тоже.
– Лучше уж ты, Освальд, прикажи своим людям ослабить тетиву, – голос Янека звучал спокойно, но настойчиво. – А то, не ровен час, порвется. Или сорвется. Вместе со стрелой. Тогда не обессудь, начнется резня.
– Да как вы смеете?! – Лицо Освальда побагровело.
И откуда только кровь еще берется в этом израненном теле!
– Смеем, Освальд, – все так же спокойно ответил предводитель малопольских дружинников. – Мы ведь не твои вассалы, и мы не обязаны тебе жизнью, как Збыслав и дядька Адам. А вот Вацлав вывел нас из под татарских сабель, когда ты едва держался в седле. И тебя самого, между прочим, тоже вывел… Он совершенно прав: не тебе, Освальд Добжиньский, решать судьбу дочери Лешко Белого, принуждать ее к браку. Не забывай: Агделайда краковская все еще остается нашей госпожой.
Освальд сокрушенно вздохнул.
– Вы все хотите погибнуть вместе с Вацлавом.
Никто не ответил. Только покачивались изготовленные к бою клинки. Расстановка сил: пятеро волчешкурых лучников, включая дядьку Адама, израненый рыцарь и его могучий оруженосец с одной стороны; десяток краковских дружинников и сам Бурцев с другой.
– Стойте! – Он призывно поднял руку с мечом. – Все стойте! Освальд, послушай меня. Драться с тобой ни для кого нет смысла. Ни малейшего. Ты достаточно разумен, чтобы понять это.
То, что добжиньский рыцарь еще не отдал приказа своим лучникам, обнадеживало. Освальд горд но не безрассуден. Правда, вот его оруженосец…
– Вы сдохнете! – прорычал Збыслав. – Все.
Бурцев проигнорировал угрозу взбешенного воина – он не отводил взгляда от добжиньца.
– Нас больше. И это главное. Дядька Адам и его люди, конечно, не промажут. С этакого‑то paccтояния и в этакой теснотище. Но по той же причине, Ocвальд твои лучники не успеют вытащить из колчана вторую стрелу. Посуди сам… Вы убьете пятерых из нас. А оставшиеся шестеро вмиг изрубят всех стрелков.
– Я справлюсь с остальными! – кистень в руках Збыслова нетерпеливо дернулся.
– Маловероятно. У тебя не будет даже свободы маневра, Збыслав. Ты ведь не сможешь ни на шаг отойти от своего господина. Освальд ранен, он не в состоянии защищаться сам. Его убьют сразу, как только ты бросишься в атаку. Один кистень не защитит двух человек от шести мечей. Ну, а если ты останешься при господине, кто‑нибудь из нас просто поднимет лук и будет пускать стрелы до тех пор, пока не превратит тебя в ежа.
Збыслав заткнулся, тяжело дыша и сверля Василия ненавидящими глазами. А оруженосец‑то у добжинца тоже не глуп.
– Освальд, подумай, кто выиграет от этой резни, – вновь обратился Бурцев к рыцарю. – Только твои клятые враги. Дочь Лешко Белого достанется Казимиру, а Малая Польша будет отдана на откуп тевтонам. Как уже случилось с Добжиньскими землями…
Это должно быть сильным аргументом. Освальд думал.
Они стояли друг против друга уже целую вечное. Сталь подрагивала в руках, словно живое существо жаждущее поскорее напитаться чужой кровью. «Если заваруха все‑таки начнется, первым, конечно, нанижут на стрелу меня, – как‑то совершенно безучастно подумал Бурцев. – Вторым – Янека. Сохранят дружинники боевой дух и решимость, оставшись без предводителя?» Впрочем, даже если все краковцы станут действовать, как один, нет гарантии, что схватка развернется по описанному сценарию. Точно спрогнозировать результаты рубиловки с применением холодного и метательного оружия, да в такой тесноте, – дело непростое.
– Опустите оружие! – Освальд приказывал одновременно и своим людям, и дружинникам Янека. – Мы не станем драться. Сейчас не станем. Слово рыцаря!
Вздох облегчения прошелестел по просторным покоям. Похоже, бескровной развязкой были довольны как краковцы, так и Адамовы стрелки. Только Збыслав все еще скрежетал зубами, да сам Освальд невольно хмурил брови. Добжинец совсем ослаб и стоял оперевшись на оруженосца. Однако гордый шляхтич прилагал последние усилия, чтобы не выдать свое истинное состояние. Садиться и уж тем более ложиться в постель при всех он не станет.
– Мудрое решение, – Бурцев кивнул рыцарю. – А теперь… Янек, нам пора. Пану рыцарю нужно отдохнуть.
Он открыл тяжелую дверь, выглянул в пустой коридор, стены которого едва освещал свет редких чадящих факелов.
– Лекаря! – громко крикнул Бурцев в гулкую полутьму.
Навстречу ему уже семенил седовласый врачеватель.
– И что теперь? – спросил Янек, когда они очутились на свежем воздухе. Кажется, и он, и его дружинники окончательно и бесповоротно признали Бурцева своим новым вожаком. Что ж, тоже какой‑никакой, а карьерный рост.
– Будем искать подземный ход, о котором говорил Бенедикт. Освальд прав. Княжну нужно отбить у куявцев. И с этим надо поспешить. Эх, знать бы еще, по какой дороге Казимир повел свой отряд в Легницу.
– Туда ведут две дороги, – проговорил Янек. – Одна через Свидницу, другая через Сродо. Но нам разделяться никак нельзя. Слишком уж нас мало – порознь куявцев не одолеть. Придется, верно, идти наудачу. Даст Господь – не ошибемся.
За спиной вдруг скрипнула дверь, ведущая в покои Освальда. Бурцев резко развернулся, вырывая из ножен меч. Добжинец, конечно, дал слово рыцаря, но вот с разъяренного Збыслава или хмуробрового дядьки Адама, пожалуй, станется напасть на врага, перешедшего дорогу их господину. Однако из полутьмы коридора выступил не гигант‑оруженосец и не бородатый стрелок, а лекарь Бенедикта. Старик, увидев обнаженное оружие, в ужасе попятился обратно.
– В чем дело? – нахмурился Бурцев. – Почему ты не у постели раненого?
– Меня опять прогнали, – старый врачеватель растерянно развел руками. – Пан рыцарь в великом гневе и не желает сейчас ничего слышать о лечении. Но он очень слаб. Наверное, когда пан Освальд успокоится, меня позовут снова.
– Хорошо, – Бурцев бросил клинок в ножны. – Тогда жди у дверей покоев.
Старик, однако, замешкался на пороге.
– Что еще?
– Мне… э‑э‑э… Мне нужен человек по имени Вацлав. Я слышал, как пан Освальд Добжиньский, гм… – лекарь помялся в нерешительности, – непристойно ругался и призывал страшные кары на головы Вацлава и всех, кто ушел вместе с ним. Насколько я понял, Вацлав – кто‑то из вас?
– Я Вацлав, – кивнул Бурцев. – Что ты хотел мне сказать?
Старик красноречиво глянул на краковских дружинников. Те деликатно отошли в сторону. Врачеватель же, склонив голову к самому уху собеседника, торопливо зашептал:
– У меня послание для кмета Вацлава, который до лагеря Освальда Добжиньского сопровождал э‑э‑э… некую особу…
– Говори! – прошипел Бурцев. Он с такой силой вцепился в плечо лекаря, что тот поморщился от боли. – Что тебе известно о княжне?
– Я не знаю никаких княжон – Богом клянусь! – Глаза старикана расширились от испуга. – Просто недавно мне пришлось лечить молодую девушку в одежде служанки, которую привез во Вроцлав к Казимиру Куявскому какой‑то рыжий кмет. Мне сказали, она случайно поранилась, забавляясь чужим мечом. Но я много ран повидал на своем веку и готов чем угодно поклясться, что та отметина под левой грудью девушки появилась совсем не случайно.
– Ее… – Бурцев побледнел, – ее хотели убить?!
– Вряд ли, – покачал седой головой врачеватель. – Если б хотели, так убили бы. Тут другое. Сдается мне, она сама вырвала у кого‑то из воинов Казимира меч и пыталась покончить с собой.
Бурцев прикрыл глаза, глубоко вздохнул:
– Она сильно пострадала?
– Пустяки, – махнул рукой лекарь, – Ничего серьезного. Девчонке, видно, помешали довести задуманное до конца. Или сама струсила в последний момент. Просто распорола себе кожу да по ребрам шкорябнула. Но крови было много, потому меня и вызвали. Князь Казимир встревожился тогда не на шутку, пригрозил: мол, если девчонка умрет, следующим на тот свет отправлюсь я. Зато когда князь понял, что девица выживет, то даже наградил меня – целую гривну дал. Уж не знаю я, чего это Казимир так печется о простой служанке, однако рад он был безмерно. А еще под страхом смерти запретил говорить о случившемся кому бы то ни было. Так что я сейчас головой своей седой рискую…
– Ты говорил о послании, – напомнил Бурцев.
– Вот оно, – воровато оглядевшись по сторонам, лекарь быстро сунул ему в руки клочок смятого пергамента. Поверх мелко исписанного чернилами текста – видимо, состава лечебного снадобья – чья‑то рука торопливо и широко начертала несколько слов буровато‑красным.
– Что это? – вопрос был риторическим. Бурцев достаточно хорошо знал цвет крови.
– Когда меня оставили наедине с раненой, – лекарь часто и виновато заморгал, – чернил у нас не оказалось. Зато у меня нашелся пергамент и палочка для смешивания целебных порошков. Девушка писала ею. И… и своей кровью.
– Я бы не позволил, – торопливо добавил старик, увидев, как сжались вдруг кулаки собеседника, – но она сказала, это очень важно.
Бурцев кивнул. Это действительно было важно. Вообще‑то в Средние века не каждый дворянин мог похвастаться грамотностью. Но, видимо, предки Василия Бурцева, чью генную память пробудило в нем путешествие в прошлое, были достаточно образованными. И – спасибо праотцам – их далекий потомок – оруженосец‑неудачник, который сейчас даже не мог претендовать на рыцарский титул, хоть и не без труда, но все же разобрал кровавый почерк княжны.
«Мой добрый Вацлав, – писала Аделаида. – Казимир добился своего, и я нынче нахожусь в его власти. Князь намеревается отправиться из Вроцлава в Легницу по Сродовской дороге. Возможно, уже там, в Легнице, будет сыграна свадьба. Я молю Бога и тебя…» Больше ничего. Текст обрывался, будто дописать тайное послание дочери Лешко Белого помешали. Но больше ведь ничего и не требовалось. Ясно самое главное: княжна в беде и взывает о помощи. Не к благородному Освальду, гостеприимство и покровительство которого слишком смахивало на плен. Не к кичливому воеводе Бенедикту – верному слуге Генриха Силезского, который, как и Казимир, водит дружбу с тевтонами. А к нему, безвестному кмету Вацлаву, чьей помощью Аделаида однажды уже воспользовалась. И кажется, ничуть не жалела об этом. Что ж, княжна, ты снова обратилась по адресу… Карманов на доспехах не было, а потому Бурцев после недолгого раздумья сунул пергамент лекаря в омоновский берц. Место хоть и не самое лучшее для послания от дамы сердца, но зато надежное. Особенно если покрепче затянуть шнуровку.
– Девушка дала мне пару гривен за услугу и пообещала, что если я найду человека, которому предназначено послание, он тоже проявит щедрость. Я ведь, выполняя это поручение, рискую навлечь на себя гнев Казимира Куявского, – врачеватель Бенедикта искательно заглянул в глаза Бурцеву.
Пару гривен? Ну, старый прохвост! Ну, враль! Наверняка ведь Аделаида вручила ему весь свой поясной кошель. Однако и эта плата – ничто за переданное письмо.
Янек не отказал Бурцеву в любезности. Ни о чем не расспрашивая, краковский дружинник ссудил несколько польских гривен. Когда деньги перекочевали в один из многочисленных мешочков лекаря и тот, довольный, отправился к покоям Освальда, Бурцев решительно объявил:
– К Легнице поедем по Сродовской дороге.
– Та‑та‑ры! – вдруг донеслось с ближайшей башни.
Штурм?! Эх, до чего же не вовремя!
– Та‑та‑ры у‑хо‑дят! – радостно кричали со стен защитники вроцлавской цитадели.
Бурцев метнулся наверх – к бойницам…
Они действительно уходили! По неизвестной причине кочевники покидали захваченный город и откатывались за холмы. Под отдаленный грохот барабанов молчаливые отряды всадников спешно рысили мимо горящих домов, мимо распахнутых ворот, мимо осадного тына… Двигались налегке. Никто не вез с собой награбленного добра. Все это похоже на бегство, но никак не могло быть бегством. Почти победители не бегут от почти побежденных. А потому куда больше происходящее смахивало на чудо.
– Господь услышал наши молитвы! – взволнованно гудели вроцлавцы у бойниц. – Господь отвел от нас, грешных, гнев свой и карающую длань! Язычники Измайлова племени возвращаются обратно в адовы бездны!
Мнение воеводы Бенедикта оказался менее оптимистичным.
– Просто поняли, что без пороков нас быстро не взять, – объяснял он кому‑то из подчиненных. – А татарам нужно продвигаться дальше – в глубь Силезии, чтобы сразиться с Генрихом Благочестивым, пока князь не собрал большую рать. Потому и уходят язычники без штурма. Но еще могут вернуться. Очень даже могут.
Для Бурцева, впрочем, это уже не имело никакого значения. Главное, что осада с города снята и есть возможность немедленно – не тратя время на поиски тайных подземных ходов – отправляться в погоню за Казимиром!
Препятствий небольшому отряду краковских дружинников, пожелавших срочно покинуть цитадель, вроцлавцы чинить не стали.
Тяжелые ворота отворились, через ров были переброшены новые мостки. Подкованные копыта отдохнувших лошадей глухо застучали по дереву, а затем – звонко и весело – по вымощенной камнем рыночной площади.
Десяток краковских воинов во главе с Бурцевым выехали из Вроцлава, едва только арьергард кочевников скрылся за холмами. Небольшая дружина свернула в сторону и сразу перешла на рысь. А за осадным частоколом помчалась галопом. Верховых животных можно было не жалеть: каждый всадник скакал одвуконь. Бурцев и краковцы не постеснялись прихватить с собой лошадей Освальда, Збыслава, стрелков дядьки Адама и убитых в стычке с татарами партизан. Бенедикту Янек объяснил, что в путь они отправляются по чрезвычайно важному и срочному распоряжению Освальда, и потому пан рыцарь позволил забрать всех коней.
Им удалось избежать неприятных встреч с татаро‑монгольскими сторожевыми отрядами и опередить более многочисленную, а следовательно, менее мобильную рать кочевников. Вновь весьма кстати пришелся опыт Янека, который в прошлом сопровождал малопольских послов в Силезии и знал Сродовскую дорогу к Легнице.
… Урода шарахнулась в сторону, когда за спиной на фоне просветлевшего утреннего неба еще клубился далекий дымок вроцлавских пепелищ. Испугало лошадь неподвижное тело на обочине, которое Васил принял поначалу за причудливую корягу. Но у коряг нет рук, а тут… Скрюченные пальцы мертвеца слов тянулись с земли к проезжавшим мимо всадника Отвратительное зрелище!
Бурцев натянул поводья. Остальные дружинни: тоже попридержали коней. Покойник был прикрыт грязным овчинным тулупом, видимо, ему же и принадлежавшим при жизни. Янек, соскочив с коня, кончиком меча сдернул овчинку с трупа. Ветер шевельнул копну рыжих перепачканных кровью волос. Яцек!
Вот, значит, как расплатился Казимир за доставленную на блюдечке с голубой каемочкой Аделаиду. Вот какова обещанная награда. Что ж, этого следовало ожидать. Оставлять в живых малопольского беженца, который видел, как везли под венец до Лешко Белого куявскому князю, несподручно. Слух о насильственном венчании могут иметь негативные последствия. Конечно, Казимир предпочел избавиться от нежелательного свидетеля и потенциального источника таких слухов.
– Куявцы, в самом деле, едут по Сродовской дороге, – заметил Яцек.
– Тогда по коням! Живо!
И вновь несчастная Урода дернула задом от обрушившейся на круп хлесткой плети.

Глава 41

Нагнать князя Казимира удалось лишь после нескольких смен лошадей. Врага они заметили из небольшой рощицы, через которую вела утоптанная к пытами широкая дорога.
Вереница конных фигурок, растянувшихся вдоль тракта, выделялась пестрыми одеждами и яркими гербами на серо‑зеленом фоне ранней весны. Двигались всадники медленно и устало, а направлялись, судя по всему, к видневшимся вдали стенам и башням небольшого городка.
– Сродо, – озабоченно проговорил Янек.
– Что?
– Это сродовская крепость. На полпути от Легницы. Если куявцы въедут туда или к ним навстречу по спешит подмога, нам лучше повернуть коней. Повернуть?!
В центре куявского отряда Бурцев углядел единственную невооруженную фигуру. Женскую… Аделаида! Слава богу, хоть везли ее не поперек лошадиного крупа, а в седле. Правда, руки дочери Лешко Белого были связаны. И связаны основательно – куда там стальным браслетам спецсредства «нежность»! Запястья обмотаны так, что княжна лишь кончиками пальцев могла держаться за повод лошади. Да и могла ли? Вряд ли из‑за тугих пут она вообще ощущает повод затекшими руками. Если б не уроки верховой езды опекуна‑воевода, Аделаида давно вывалилась бы из седла.
Сердце Бурцева забилось чаще. Куявцев втрое больше, но их загнанные лошади едва передвигали ноги. Впереди на огромном коне, покрытом плотной матерчатой попоной, ехал всадник в нагруднике из толстой кожи с металлическими бляхами поверх длинной кольчуги. Ноги предводителя куявцев прикрывали металлические поножи, а плечи – плоские и широкие наплечники, похожие на погоны сумасшедшего генерала, страдающего манией величия. Кольчужные рукава и перчатки защищали руки. Сбоку болтались два меча в богато украшенных ножнах: один – покороче и полегче – на перевязи, другой – подлинней и потяжелее – был приторочен к седлу всадника. На пятках поблескивали шипастые колесики золотых шпор. Золотым шитьем был покрыт и наброшенный на плечи конника роскошный шелковый плащ.
Треугольный щит с изображением белого льва красном фоне и черного орла на желтом, а также тяжелое рыцарское копье за вожаком везли двое оруженосцев в легких касках и коротких кольчугах, небольшими мечами на кожаных поясах и серебряными шпорами на сапогах. Третий оруженосец, словно ценнейшую реликвию, держал перед собой глухой шлем – топхельм своего господина. Лицевую сторон ведрообразного головного убора усиливали две стальные полосы, закрепленные крест‑накрест. Над поперечной полосой чернели две узкие смотровые щели, в нижней части шлема можно было различить частую сыпь отверстий для дыхания. По бокам шлем торчали два рогообразных нароста. То ли для дополнительной защиты, то ли для устрашения врага.
Важный куявец как раз обернулся к прислуге. Пока он отдавал распоряжения, Бурцев успел разглядеа лицо – неприятное заносчивое лицо чуть располневшего, но еще уверенного в своих силах человека. Усы и борода тщательно обриты, напоказ выставлены мясистый подбородок, по‑бульдожьи отвислые щеки, искривленные в презрительной насмешке тонкие губы. Из‑под толстой войлочной шапочки‑подшлемника невыбивалось ни волосинки. «Лысый!» – не без злорадства констатировал Василий. Вожаку куявцев было под сорок. Или около того. Неужели именно его два Конрада – тевтонский магистр и мазовецкий князь пророчили в супруги только, только расцветающей семнадцатилетней красавице Аделаиде?!
– Казимир Куявский! – подтвердил догадку Бурцева Янек. – Мне доводилось видеть его еще при Лешко Белом. Ох, и сдал же с тех пор князь. Постарел и жирком пооброс. Покойно, видать, ему живется под покровительством тевтонов‑то.
– Думаешь, справиться с ним будет несложно? – Про себя Бурцев решил, что в грядущей стычке постарается лично достать ненавистного куявца.
– А вот этого я не говорил, – покачал головой Янек. – Казимир – не пример для подражания, но чего у него не отнимешь, так это смелости и боевого мастерства. Он смел отчаянно, смел до безрассудства. Согласись, трус не отправился бы самолично искать пропавшую княжну прямо под носом у татар. Да и на ночной побег из осажденного язычниками Вроцлава с обузой полонянкой и столь малым отрядом не решился бы. Ну, а что касается воинского искусства Казимира… Я присутствовал на турнирах с его участием. Может быть, сейчас рука куявского князя не так тверда, как в молодости, но, думаю, он по‑прежнему остается опасным противником.
– И много там, по‑твоему, еще опасных противников? – Бурцев кивнул на цепочку всадников.
– С куявскими рыцарями из свиты Казимира придется повозиться. Видишь тех вон гордецов с золотыми шпорами, расшитыми перевязями и гербами на щитах? Все они профессиональные воины – с отрочества постигают науку убивать. Не будь их лошади настолько измученными, я бы вообще не рекомендовал сейчас нападать на куявцев. Но в бою рыцарь без лошади – уже и не совсем рыцарь.
Золотошпорых «профи» Бурцев насчитал не больше полудюжины.
– А остальные?
– Кнехты‑то? Оруженосцы и стрелки‑арбалетчики? Вряд ли они дадут достойный отпор. В пешем строю эта челядь не представляет опасности, а лошади у кнехтов, я смотрю, еще хуже, чем у их господ: вот‑вот падут от усталости. К тому же куявцы сейчас не ожидают нападения. Рыцари, вишь, хоть и в кольчугах, но без шлемов, а у арбалетов сняты тетивы. Если напасть внезапно…
Именно так они и сделали.
Рощица, из которой просматривался тракт, находилась на небольшой возвышенности, так что преследователи буквально слетели с пологого склона на свежих лошадях наперерез куявским всадникам.
Воины Казимира сделать уже ничего не могли. Для поспешного бегства их вымотанные кони были слишком слабы. Для контратаки с невыгодной позиции – годились еще меньше. Единственное что успели куявцы, – надеть шлемы, похватать оружие, развернуть лошадей мордами к атакующим и выставить перед собой щиты и копья.
Князь Казимир встал в первом ряду – среди шестерки своих рыцарей, в самом центре. За золотошпорыми всадниками изготовились к битве кнехты и оруженосцы. Стрелки‑арбалетчики в третьей линии с шились и приводили в боевое состояние самострелы.

Глава 42

Вообще‑то, по классическим правилам военной науки, нападающих должно быть как минимум втрое больше обороняющихся. Здесь же, на тракте, все выходило наоборот. Но первый же удар немного уравнял шансы противоборствующих сторон.
Малопольская дружина в копейной сшибке потеряла только одного бойца. Беднягу, не совладавшего со сноровистым жеребцом Збыслава, и вырвавшегося вперед между Бурцевым и Янеком, встретили сразу два рыцарских копья. Одно из них – копье Казимира – он отбить не смог. Острый наконечник пропорол кольчуу, разворотил правый бок краковского дружинника. Да… Будь жеребчик Освальдова оруженосца поспокойней и поотстань немного, возможно, тот роковой yдар пришелся бы по потрохам Бурцева.
Потери куявцев в начале боя оказались ощутимей. Краковцы за время службы под началом воеводы Владислава Клеменса хорошо освоили таранные удары. Двух рыцарей они выбили из седел копьями. Третьего, чье оружие успел отбить в сторону павший дружинник, Янек удачно срубил мечом. Остальных просто повалили вместе с конями. В первой шеренге устоял один Казимир. Бурцев попытался достать его клинком, но лишь чиркнул сталью о щит.
По инерции дружинники промчались мимо куявского князя, словно морская волна, не совладавшая с каменным утесом, и, не сбавляя темпа, ударили по кнехтам и оруженосцам – те уже спешили на помощь своим поверженным панам.
Здесь дело пошло еще веселее. Сразу на пять противников стало меньше. На шесть, на семь… Упал изрубленный краковец на правом фланге. Вскрикнул тяжело раненный дружинник. И все же куявцы утрачивали козырь численного преимущества. Теперь они едва ли могли похвастать хотя бы двукратным перевесом. А малопольская дружина продолжала яростно прорубаться дальше.
Бурцев поднимал и опускал меч, чувствуя отдачу чужой стали, но не ощущая пока слабого сопротивления разрубленной плоти. Что‑то громко прокричал Янек. Бурцев видел, как он и еще трое краковских воинов повернули обратно – зачищать тылы. Дело нужное. Сбитых вместе с лошадьми рыцарей желательно обезвредить полностью. Один из них – придавленный своим конем и затоптанный копытами чужих – не шевелился. Другой порывался встать, подволакивая поврежденную ногу. Третий при помощи оруженосца уже поднялся и крепко держит меч в руках. А ведь позади остался еще и Казимир. Вон он – разворачивает своего громадного конягу и выискивает окровавленным наконечником копья новую мишень. Ладно, Казимир обождет. Сейчас добраться бы до княжны!
Третья линия обороны… Перед Бурцевым возник спешившийся арбалетчик. Молодой парень, наверное, его ровесник, уже натянул зарядным крюком тетиву самострела. Этот ровесник – последняя из преград, за которой уже виднелось заплаканное лицо Аделаиды. Бурцев преграду смял. Рубить на скаку – дело простое, малопривычное еще, но этот удар вышел на славу. Под клинком не только звякнуло железо, хрустнула кость. Куявский стрелок уткнулся в землю. Легкая разрубленная каска слетела с его головы. Вот она, Аделаида! Совсем рядом!
– Руки! – крикнул он.
Княжна протянула запястья, опутанные ремнями. Перерезать их, однако, Бурцев так и не успел.
– Вацлав! Сзади!
Кричал Янек…
Бурцев оглянулся. Краковец, предупредивши об опасности, яростно рубился сразу с двумя кнехтами. Но, в отличие от Бурцева, не забывал при этом поглядывать по сторонам. Потому и предостерег вовремя.
Казимир Куявский уже мчался на Бурцева, не щадя уставшей лошади. Голова в горшкообразном шлеме пригнута, щит с черным орлом и белым львом прикрывает все тело – от шеи до паха, острие тяжелого копья направлено точно в корпус противника.
Бурцев сплюнул – зло, раздраженно.
– Обожди, княжна!
Развернуть и послать в галоп Уроду – дело двух секунд. Он сорвался с места сразу, тоже набирая рость. Сейчас Бурцев видел и слышал только одно – несущегося навстречу Казимира и удары собственного сердца, бьющего в унисон со стуком копыт.
Левой рукой Бурцев удерживал повод и старался прикрыться щитом. Правая – с поднятым клинком – напряглась в предвкушении разящего выпада. О, как он ударит, как рубанет!
Правда, о рыцарских турнирах Бурцев имел весьма смутное представление. Наивные исторические фильмы да книжные описания писателей‑фантазеров никогда в подобных сшибках не участвовавших – вот и весь его багаж. Увы, ни фильмы, ни книги не дали подходящего совета – как действовать конному мечнику против вооруженного длинным копьем всадника. А потому Бурцев решил поступать по своему усмотрению.
План прост: принять вражеское копье на щит, отклонить в сторону, а когда мимо пронесется слившаяся воедино с конем туша Казимира, бить что есть сил. Привстать на стременах и ударить с поперечным оттягом наискось – за верхний край щита. Так, чтобы клинок поднырнул под рогатый шлем. Горло и грудь противника – вот цель. Разрубить кожаный нагрудник, изорвать кольчугу… Он верил: если ударить как следует, присоединив к силе руки свой вес и инерцию несущихся навстречу друг другу лошадей, меч пробьет вражеский доспех. Увы. Все прошло не так, как бы хотелось Бурцеву. Казимир знал о конных поединках куда больше. Многолетний опыт реальных турниров и войн оказался полезнее, чем наивный расчет дилетанта.
За секунду до столкновения острие рыцарского копья приподнялось, блеснув перед самыми глазами Бурцева. Да, в последний момент он приподнял‑таки свой щит. Да, реакция рукопашника спасла его от сокрушительного удара в голову и неминуемой смерти. Но не от поражения в поединке.
Это было похоже на автокатастрофу. Все равно что, вжав до упора педаль газа, налететь на кирпичную стену. Ну, может быть, с той лишь разницей, что стена сейчас была сложена из железа и сама двигалась навстречу автомобилю.
Его ударило все. И сразу. Дикая скорость вражеского коня и приличный разгон Уроды. Рука Казимира, удерживавшая длинное древко копья, и масса тяжеловооруженного всадника.
Высокая задняя лука рыцарского седла поглотила отдачу и удержала князя. Бурцева же удержать не могло уже ни‑че‑го.
Наконечник княжеского копья вогнал весь накопленный в себе чудовищный импульс разгона в щит Василия. И щит превратился в таран. А таран этот сшиб Бурцева с лошади. Мир замелькал в калейдоскопе красок и болезненных вспышек.
Он падал оглушенный, ошарашенный. Падал, нелепо размахивая руками, теряя оружие и даже не пытаясь сгруппироваться. А потом был еще один удар о землю. Не менее страшный. И еще один, и еще. Несколько раз Бурцев перекатился по грязному, и рытому копытами тракту. И замер наконец в блаженном оцепенении.
Был еще вкус крови во рту. И липкое на губах. И было трудно сделать вдох. Воздух почему‑то казался неподатливо плотным и вязким. И не желал входить в легкие. Все? Отмучился?
Затуманившееся сознание уже направлялось куда‑то по своим, не зависящим от Бурцева делам, бросив беспомощное тело на произвол судьбы. Сведенные в неимоверном напряжении мышцы начали расслабляться. Последнее, что он увидел, были кресты. Черные тевтонские кресты на белых щитах и плащах. И гибнущие краковские дружинники. И связанная Аделаида, к которой подъезжал куявский князь Казимир с обломком своего копья.

Глава 43

– … за, пес!
Было дурно, было плохо, возвращаться из небытия не хотелось. Но слишком настойчиво хлестали его по щекам, слишком громко кричали прямо в ухо:
– Открой глаза, пес!
Он попробовал пошевелиться. Никак! Все тело словно скрутила невероятной силы судорога. Только вот судорога не впивается в кожу крепкими путами. Связали! Правда, как‑то странно. Бурцев не валялся беспомощным кулем в ногах победителя. Он стоял.
Бурцев открыл глаза…
Нет, не стоял. Висел на веревках, примотанный к стволу одинокого сухого дерева посреди поля. Без оружия, без доспехов. Спасительная роща, откуда началась их атака, была так далеко. Аделаида – еще дальше. А‑де‑ла‑и‑да! Малопольская княжна, окруженная эскортом всадников с черными на белом крестами, уже въезжала в ворота Сродовской крепости.
На месте недавней стычки хозяйничали с десяток крестоносцев и несколько кнехтов Казимира. Бурцев скрипнул зубами: тут полегли все краковские дружинники. Все до единого. В живых остался только он. Остался или оставили?
Сучковатый ствол и сухая шершавая кора больно царапали руки, шею, затылок. Путы за малым не сдирали кожу.
– Ну, очухался?!
Откуда‑то сбоку выплыло мясистое лицо Казимира. Сейчас, когда куявский князь был без шлема и даже без войлочного подшлемника, видно, что он и в самом деле лыс, как колено девицы. Княжеский череп блестел от пота. Эх, сейчас бы по этой черепушке да хорошенькой дубинкой. Бурцев не сдержал усмешки.
– Напрасно скалишься, пес! – процедил сквозь зубы Казимир. – Скоро скулить начнешь.
Лающий звук (вот уж где пес так пес!) немецкой речи заставил князя вздрогнуть. С почтительным поклоном Казимир повернулся к говорившему.
Человек, заставивший склонить голову князя Куявии, восседал на высоком статном жеребце. Всадник тоже был высок. И худ. И белобрыс. И неулыбчив. Есть такая бедная на сокращения лицевых мышц мимика, которую принято называть застывшей. Или мертвой. В общем, рубахи‑парня с душой нараспашку из незнакомца явно не получилось бы.
Латы всадника прикрывала длинная белая кота без рукавов, с двумя – спереди и сзади – разрезами для верховой езды и плащ на меху. Из‑под грубого сукна накидки виднелись только кольчужные рукава и плетенные из мелких колец перчатки, а на ногах – кольчужные чулки с металлическими поножами.
Держался худощавый наездник так, словно ничего, кроме легкого одеяния, на нем сейчас не было. Привычные латы, сколь бы тяжелыми они ни являлись, ничуть его не стесняли. В руках незнакомец держал шлем. Такой же горшок‑топхельм, что у Казимира, только чуть более обтекаемой формы и без устрашающих рогов. На голове – шапочка‑подшлемник из плотной ткани с толстым слоем уплотнителя и кольчужный капюшон. У седла – треугольный щит. На боку – длинный меч в простых ножнах. Ничего лишнего, ничего нефункционального.
Но, конечно же, в первую очередь внимание Бурцева привлекли кресты! Крест на всю грудь коты, крест на левом плече плаща, крест на щите. И еще один – совсем уж маленький – крестик на снятом шлеме. Кресты – черные, тевтонские, но обрамленные желтой каймой. Кроме того, в центре перекрестия красовался небольшой схематичный щит того же золотисто‑желтого цвета. На этом геральдическом щитке можно различить изображение черного орла.
Ох, не простой крестоносец подъехал к Казимиру! О том же свидетельствовала и почти вассальная почтительность куявского князя, который каждому встречному‑поперечному кланяться не станет.
Всадника с черно‑желтыми крестами сопровождал конный копейщик в кольчуге и серой накидке. Беспросветно черный крест на ней был изображен в усеченном Т‑образном виде. У мистера «Т», как окрестил про себя Бурцев этого вояку, каждая эмоция отражалась на раскрасневшемся лице. Сейчас, например, парень прямо‑таки раздувался от важности.
Всадник с черно‑желтыми крестами еще что‑то произнес по‑немецки. Смотрел он на Казимира, но голову склонил к своему спутнику.
А‑а‑а, понятно. Мистер «Т» тут у них за переводчика! Что ж, в самом деле важная персона.
– Господин Конрад Ландграф Гессенский и Тюрингский, магистр ордена Святой Марии спрашивать, тот ли есть это рыцарь, что возглавлять смелый атак на ваши люди, герцог Казимир? – торжественно и с сильным немецким акцентом провозгласил копейщик.
– Скажи пану Конраду, сержант, что это именно тот человек, – хмуро ответил князь, названный на западноевропейский манер герцогом. – Хотя в его благородном происхождении я лично весьма сомневаюсь. Скорее всего, это не рыцарь, а один из польских разбойников, которые прячутся в Силезских лесах.
Вновь зазвучала немецкая речь. Мистер «Т» переводил ответ Казимира.
С «дойчем» у Бурцева было плоховастенько, а генетическая память на сей раз молчала. Предки‑германцы в роду Бурцевых, видимо, отсутствовали. Впрочем, сейчас его больше занимал титул Конрада, с геральдической четкостью отчеканенный переводчиком в сержантской «должности». Неужели, это и есть тот самый магистр, о котором с такой ненавистью говорили Аделаида и Освальд. Вот уж поистине мир тесен – дальше некуда.
– Господин Конрад Ландграф Гессенский и Тюрингский, магистр ордена Святой Марии говорить, что тем удивительнее есть доблесть простолюдина, который напасть на рыцари герцога Куявии и одолевать их, если бы не помощь наш случайный отряд из Сродобург. Еще господин Конрад желает узнавать, зачем лесной разбойник атаковать герцога Казимир?
– Этот человек хотел похитить княжну Агделайду Краковскую. И, кстати, не в первый раз. Его опознал кнехт, состоявший на службе у моего верного вассала Якуба по прозвищу Одноух. Неподалеку от Врацлава этот плененный лиходей отбил Агделайду у моих воинов. Как мне донесли, он – чернокнижник, способный извергать адский смрад, от которого слезы застилают мир и в добрых католиков вселяется бес. Люди, коих касается дыхание зловонной огненной геенны, в страшных корчах катаются по земле, словно безумцы.
«Казимиру поведали о „колдовском“ действии спецсредства „черемуха“», – понял Бурцев. Сравнение слезоточивого газа с адским смрадом прозвучало оригинально.
– Позже, – продолжал Казимир, – Якуб Одноух с малым отрядом выследил этого колдуна и похищенную им княжну. Но чернокнижник своими заклятиями призвал на помощь хорошо известного почтенному магистру разбойника – Освальда Добжиньского, осмеливающегося носить рыцарские шпоры. А сам растаял в воздухе и увлек с собой Агделайду. Мои люди нашли его доспехи: шлем с прозрачным забралом и панцирь из неведомого металла. Шлем, по моему приказу, раскололи секирами и боевыми молотами. Но зачарованные латы не пробивали даже арбалетные болты, пущенные с десяти шагов. Тогда я приказал сжечь проклятые доспехи, а то, что от них осталось, – утопить.
Вот идиот! Бурцев криво усмехнулся. Утопить единственный на весь этот мир титановый бронежилет!
Мистер «Т», склонясь к магистру, шептал ему в ухо быстро и вдохновенно. Конрад Тюрингский удивленно вскинул брови. Прошиб‑таки непробиваемое тевтонское спокойствие рассказ «герцога Казимира».
Магистр подъехал к пленнику почти вплотную – конь крестоносца теперь едва не упирался мордой в дерево. Конрад что‑то проговорил. Бурцев разобрал лишь слово «вэр» и уловил вопросительную интонацию.
«Интересуется, кто я такой, – догадался он. – И что отвечать этому фрицу? Ихь бин полицай фон беруф?» Так ведь не поймет, горшок тевтонский. И юмора не оценит. С этим у него, кажется, туго – с юмором‑то…»
– Господин Конрад Ландграф Гессенский и Тюрингский, магистр ордена Святой Марии, спрашивать, кто ты есть такой? Как твой имя? Откуда ты есть? – скороговоркой выпалил мистер «Т».
– Я есть Вацлав, – передразнил тевтона Бурцев. – И еду из Вроцлав. Понимэ?
Переводчик нахмурился – скорее озадаченно, чем сердито. Перевел. На этот раз Бурцев расслышал почтительное обращение «хэр Конрад».
Магистр снова задал вопрос:
– Господин Конрад Ландграф Гессенский и Тюрингский, магистр ордена Святой Марии, интересовать, ты есть поляк, Вацлав?
– Наин, – качнул головой Бурцев. Сейчас он смотрел не на сержанта с буквой «Т» на груди, а в глаза Конраду. На таком примитивном уровне уж как‑нибудь можно объясниться и без шнурка‑переводчика. – Я русский. Русич. Ихь бин русишь. Фэрштейн, хэр Конрад?
«Хэр» он произнес с подчеркнутым удовольствием, нарочито смягчив гласный звук. Магистр, впрочем, никак не отреагировал. Видно, просто не заметил насмешки. Или не понял. Серый сержант, оставшись вдруг не у дел, лишь растерянно хлопал глазами
– Русишь? – задумчиво повторил Конрад. – Русишь…
Неужели это настолько зэр интересант? Может, стоило все же прикинуться поляком?
– Господин Конрад Ландграф Гессенский и Тюрингский, магистр ордена Святой Марии, хотеть знать, у какой герцог‑князь русских земель ты нести свой служба, колдун Вацлав? – вновь безбожно исковеркал вопрос «хэра» переводчик.
Ну во‑от! Классическая схема допроса: на кого работаешь и т. д., и т. п. А закончится небось все пытками. И ведь даже не солжешь убедительно. Поди припомни русских «герцогов» тринадцатого века! Александром Невским, что ли, прикрыться? Только вряд ли это поможет. С Александром Ярославичем немецкие псы‑рыцари, судя по курсу школьной истории, не очень‑то ладят.

Глава 44

– Господин Конрад Ландграф Гессенский… – торопил с ответом мистер «Т».
А чего торопить‑то?
– Знаешь что… – усмехнулся Бурцев в лицо орденскому толмачу. – Передай‑ка своему хэру, чтобы шел он на… Вот‑вот, то самое и передай. А еще…
Сержант, отвесив челюсть, медлил с переводом, то ли не зная, как поделикатней пересказать Конраду слова дерзского пленника, то ли толком не разобрав мудреного оборота речи. А может, просто не находил соответствующей лексики в старонемецком.
Впрочем, магистр, кажется, все понял без перевода. Он вновь повернулся к куявскому князю, заговорил быстро и озабоченно:
– Господин Конрад Ландграф Гессенский и Тюрингский, магистр ордена Святой Марии, говорить, что ты пленил русский лазутчик, герцог Казимир, – перевел тевтонский сержант. – Это есть большая удача, но господин Конрад сильно тревожить, что русский шпион охотится за Агделайда. Это значит, что наши планы уже не есть секрет!
Секрет?! Так‑так‑так…
– Пан Конрад считает, что кто‑то из русских князей знает о предстоящем крестовом походе? – нахмурился куявец.
Крестовый поход? Ишь ты! Дело становится все интереснее!
– И этот неизвестный русский князь тоже хочет взять в жены Агделайду, чтобы самому претендовать на малопольские земли?! – Казимир продолжал размышлять вслух под приглушенное бормотание переводчика. – Гм‑м, честно говоря, не ожидал я от русичей такой прыти.
– Господин Конрад Ландграф Гессенский и Тюрингский, магистр ордена Святой Марии, считать, что это есть глупо недооценивать опасный враг, – насупился переводчик. – И еще мой господин напоминать куявский герцог, что земля Малый Польша нужна воинам Христа. Это есть важный плацдарм для поход на восток рыцарей истинной веры. Орден должен строить свой замки на земле Малый Польша. Много замки. Малый Польша есть очень выгодная позиция на границе с Русь. Оттуда ударит главный силы ордена и его союзники.
– Неужели для начала крестового похода ордену и его союзникам будет недостаточно приграничных владений моего отца на востоке Мазовии и земель Пруссии и Литвы, на которые вы давно положили глаз, – сварливо пробурчал Казимир. Так разговаривает человек, который уже смирился с неизбежным и ерепенится больше для вида. – Зачем обязательно строить замки на землях моей будущей супруги княжны Агделайды?!
– Господин Конрад Ландграф Гессенский и Тюрингский, магистр ордена Святой Марии, устал объяснять упрямый герцог Казимир, что Мазовия, Пруссия и Литва есть вспомогательный участок для будущий поход, – яростно сверкнул глазами сержант. – Там малый войско рыцарей и кнехтов вступить на северный новогородский и псковский земля. А основной удар по еретикам византийской веры – руссам должен быть с Малый Польша. Оттуда Христово воинство через Галицкое, Владимиро‑Волынское и Полоцкое княжество идти на Киев и Смоленск. А потом – на остальной Русь – до рязанских и переславских владений.
Бурцев слушал, раскрыв рот. Что‑то ему все это напоминает. Ну конечно! Гитлеровский план «Барбаросса» – вот что! Группы армий «Центр», «Юг» и «Север» наступают на смоленском, киевском и ленинградском направлениях. Правда, за неимением Питера крестоносцы в качестве основной северной мишени выбрали Новгород. М‑да, есть, значит, свою фюреры и в тринадцатом веке…
– А затем наступит очередь богопротивных язычников‑татар, – продолжал переводчик. – Так есть правильно, герцог Казимир. И только так есть. Даже Рим уже благословлять дальновидный план господин Конрад Ландграф Гессенский и Тюрингский.
Бурцев мотал на ус. Не все, оказывается, известно Освальду Добжиньскому! Малопольские земли‑то нужны тевтонам вовсе не как самоцель, а лишь для осуществления первоначального этапа грандиозной экспансии на Восток. Именно ради этого затеяна вся интрига с замужеством краковской княжны Аделаиды! Геополитика, блин, однако…
Основательно закрепившись в Малой Польше, понастроив на границе с русскими княжествами военных баз в виде неприступных замков, крестоносцы двинутся дальше. Орденским братьям, заручившимся поддержкой Папы Римского, достаточно будет кликнуть клич и возглавить нашествие, а уж там к тевтонам с радостью присоединятся жадные до драки и добычи мелкие феодальчики вроде Освальда, которым пока не посчастливилось урвать свой кусок в бесконечных междоусобицах на тесных землях старушки Европы. Обделенным судьбой воякам нужен только новый командир и новая идея, что облагородит очередной завоевательный поход. А нести светоч истинной веры погрязшим в византийской «ереси» русичам и диким язычникам степей – чем не альтернатива освобождению Гроба Господня!
Все то европейское рыцарство, которому сарацины пообломали рога в Палестине, теперь хлынет на земли русских княжеств. Грядущую северную битву с псами‑рыцарями на Чудском озере в этой мясорубке никто, наверное, и не заметит. Вспомогательный участок есть вспомогательный участок. А судьба Руси будет решаться на направление главного удара. И судьба эта казалась Василию незавидной.
Противостоять единому натиску крестоносцев разрозненная, погрязшая в междоусобицах Русь сможет вряд ли. А ведь тевтоны, в отличие от степняков, не откатятся обратно после скоротечного набега. По своему обыкновению, они начнут всячески укрепляться на захваченных землях. Поставят замки, зазовут для освоения чужих территорий германских колонистов и безземельных рыцарей, пожалуют обширные лены верным союзникам. И Русь перестанет быть Русью. А Россия не появится вовек. В общем, татарское иго, если таковое вообще имело место в истории, отдыхает! Гитлер с его становящимся ненужным броском на восток, надо полагать, тоже.
Вот ведь какая хренотень получается. Уберечь Аделаиду от ненавистного брака с Казимиром Куявским – отныне не только дело чести, любви и ненависти… Теперь и Отечество в опасности! Жаль только, ничего сделать уже нельзя. Насчет своей участи Бурцев не обольщался. То, что Конрад и Казимир открыто обсуждают при нем свои сокровенные планы, означает одно: и магистр, и князь списали пленника со счетов. От дерева его отвяжут только мертвым. А может, так и оставят – гнить на крепких веревках. В назидание разбойникам и шпионам.
– Надеюсь, лазутчик не успел передать своему господину, кем бы он ни был, сведения о том, что княжна Агделайда уже находится в наших руках, – произнес Казимир.
– Господин Конрад Ландграф Гессенский и Тюрингский, магистр ордена Святой Марии, говорить, что руссы не должны знать того впредь, – отозвался переводчик. – Господин Конрад говорить, что нужно убивать твой пленник, герцог Казимир. Но сначала узнать все, что знать он. И лучше делать все это прямо здесь, а не в Сродобурге. Чужой город есть большое чужой ухо. Не есть очень хорошо, если оно станет слышать признания Вацлава.
– О, разумеется! – расплылся в улыбке князь Куявии. – Вацлав все расскажет нам прямо здесь. А потом сдохнет. Тоже здесь.
Магистр Конрад вновь подал коня к связанному Василию. Заговорил, глядя сверху вниз. Сержант был тут как тут.
– Господин Конрад Ландграф Гессенский и Тюрингский, магистр ордена Святой Марии, спрашивать тебя, русич Вацлав, отвечать ты на все вопрос сам или тебя пытать?
Бурцев промолчал. Хоть под пыткой, хоть без оной ничего вразумительного сказать он все равно не сможет. Не лазутчик он. И не посылали его шпионить в польских землях русские князья. И Аделаиду он пытался умыкнуть не в угаре вассальной преданности, а в тайной надежде на то, что, может быть… когда‑нибудь…
И кто этому поверит?!
Так и не дождавшись ответа, Конрад вновь обратился к Казимиру:
– Господин Конрад Ландграф Гессенский и Тюрингский, магистр ордена Святой Марии, – затараторил переводчик, – интересовать, как герцог Казимир желать пытать и умертвлять свой пленник.
– Огнем и мечом, – буркнул куявец. – Другого у меня нет. Я князь и воин, а не палач. Ничего, кроме оружия, я с собой не вожу.
– Господин Конрад Ландграф Гессенский и Тюрингский, магистр ордена Святой Марии, говорить, что это не есть предусмотрительно.
Конрад Тюрингский что‑то прокричал своим людям.
Через пару минут спешившийся крестоносец с угрюмым лицом, густой проседью в волосах и невыразительными глазами усталого садиста сильными ловкими пальцами раскладывал перед пленником свой походный арсенал.
Щипцы, щипчики и щипчища, ножи самых невообразимых видов, форм и размеров. Иглы, ножницы, тиски для пальцев, воронки для вливания в рот кипятка и расплавленного олова, шипастые валики и «скалки» для сдирания кожи… Много чего здесь было.
Бурцев взмок. Давно ему не становилось так паршиво.
– Господин Конрад Ландграф Гессенский и Тюрингский, магистр ордена Святой Марии, говорить, что теперь вы можете просто давать приказ, герцог Казимир. Наш брат Себастьян есть искусный мастер по добыче правды.
Сержант хихикнул. Наверное, последнюю фразу он добавил от себя. В качестве шутки. Очень смешно! До чего же легко и спокойно служилось в ОМОНе!

Глава 45

«Давать приказ» Казимир не успел. В застывшем воздухе что‑то просвистело. Предпыточную тишину нарушил громкий чмок. Брат Себастьян, искусный мастер по добыче правды, упал с пронзенным насквозь черепом в груду аккуратно разложенного железа. Окровавленное острие стрелы торчало из затылка.
В пустой глазнице подрагивало оперение. По щеке медленно стекала кровь и слизь лопнувшего глаза. Стрела, что вышибла его, была длинной, очень длинной. Гораздо длиннее польских стрел. Доводилось Бурцеву видеть такие в Вроцлаве. Татарская стрела!
Ноги палача еще сучили в предсмертной агонии, а на тевтонов и куявцев посыпались новые стрелы. Заржали раненые кони, возопили люди. Шальной железный наконечник с сухим стуком ударил в дерево у виска Бурцева.
Конрад и Казимир первыми прикрыли головы шлемами, подхватили щиты и рванули из ножен мечи. Три человека, не столь расторопные, уже корчились на земле рядом с братом Себастьяном. А стрелопад продолжался. Маячившие в отдалении, у самой рощи, легковооруженные всадники отнюдь не рвались в рукопашную. Небольшой, в общем‑то, отряд – десятка полтора‑два. Но гоняться сейчас за этими подвижными конными лучниками – дохлый номер. Стоять на месте и бестолково подставляться под их стрелы – еще глупее. А тугозарядные куявские арбалеты никак не могли сравниться со скорострельными луками противника.
Из сродовской крепости, правда, выдвигалась подмога, но слишком медленно, слишком далеко.
Упал, пронзенный стрелой, еще один рыцарь с крестом на плаще. И два кнехта князя Казимира.
Тевтоны обступили магистра со всех сторон. Короткий выкрик на немецком – и украшенное черными крестами каре спешно двинулось к городским укреплениям. Построение не ломалось: дисциплинка у тевтонов была покруче, чем у татаро‑монгол. За воинами Христа начали в беспорядке отступать и куявцы.
Казимир чуть замешкался. С обнаженным клинком в руке он приблизился к связанному Бурцеву. Огнем и мечом, так? Что ж, мечом все‑таки лучше.
Сразу две стрелы впились в бок княжеского коня. Раненое животное осело на задние ноги, рухнуло наземь. Всадник едва успел спрыгнуть с седла. Оруженосец Казимира, молодой юноша в кожаной кирасе и с газообразным шлемом на голове, тут же подскочил к нему, отдал господину поводья своей лошади.
– Спасайся, князь! Твоего пленника все равно убьют татары. Спаса…
Сильный толчок бросил его прямо в объятья Казимиру. Между лопаток верного оруженосца трепетала стрела.
Больше Казимир медлить не стал. В Сродовскую крепость он влетел на лошади павшего юноши.

… Татары не убили пленника. Всадники в мохнатых шапках покружили у одинокого дерева, собирая свои стрелы и добивая раненых. Крепость, в которой уже укрылись магистр Конрад и Казимир Куявский, пока не извергала карательных отрядов – сродовцы, видимо, опасались, что вслед за небольшим отрядом вот‑вот подтянутся основные силы противника. И все же степные кочевники чувствовали себя вблизи чужого города неуютно. Они не стали нагружаться трофеями, а повернули коней к далекой рощице.
Только один всадник задержался возле Бурцева. Невысокий круглолицый воин с миндалевидными глазами, редкими бровями и маленькими усиками. Его легкий доспех буйволовой кожи с нашитыми на груди и животе костяными пластинками из лошадиных копыт смотрелся довольно экзотическим полушаманским нарядом. На голове возвышался колпак из кожи и меха, усиленный железными полосами: и шапка, и шлем одновременно. Сзади – на спине – болтался плетенный из упругих веток и обтянутый кожей щит – легкий, но вряд ли достаточно прочный, чтобы выдержать удар рыцарского копья или меча. А вот кривая сабля на поясе – оружие, отсутствующее у других конных лучников, показывала, что внимание к пленнику проявляет предводитель отряда.
Сабля выскользнула из ножен.
– Кем син? Кем?
Бурцев пытался понять кочевника…
– Алман?
– Юк, – Незнакомое слово вырвалось само собой. Незнакомое Бурцеву, но не его предкам.
Брови над раскосыми глазами поднялись вверх. Сабля всадника – тоже.
Или замочит прямо сейчас! Или… освободит?
Изогнутый клинок блеснул на солнце. Путы ослабли.
– Вире! – позвал подчиненных воин с саблей. – Тиз!
Бурцева отвязали от дерева лишь для того, чтобы связать снова. Он даже не успел восстановить кровообращение в посиневших руках и отогнал прочь мысль о сопротивлении. Сопротивляться? Зачем?! Между пыточными инструментами тевтонов и жесткими веревками из конского волоса Бурцев все‑таки выбрал последнее.
– Пойдешь со мной! – безапелляционным тоном заявил всадник.
Бурцев уже не удивлялся тому, что понимает его без перевода. Чему удивляться‑то? Если частичка польской крови при переносе во времени пробудила генетическую память и распахнула лингвистический багаж далеких предков‑шляхтичей, то же самое должно случиться и с языковым наследием татарских прапра‑прадедушек и бабушек. Вот с немцами, да, не повезло. Ну нет в нем ни капли немецкой крови, и все тут.
Кочевники уже затягивали на связанных спереди руках пленника петлю аркана.
– Умрешь, если будешь упрямиться, – пригрозил предводитель.
– Яхши, – пожал плечами Бурцев. – Хорошо.
Лошадей в галоп не пускали. Кочевники ехали рысью, но взятый с самого начала темп не снижали.
Полонянина гнали на аркане, конец которого был прикреплен к седлу обладателя сабли. Гнали хорошо, гнали долго. Давненько Бурцев не совершал таких пробежек по пересеченной местности. Пару раз он падал, волочился по земле на прочной веревке, изловчившись, вскакивал снова и бежал… бежал… Нужно было бежать, ведь вряд ли татары станут церемониться с пленником, ставшим обузой: секир башка – и дело с концом.
Вообще‑то за каждым кочевником рысили запасные коньки. Однако полонянина в седло не сажали. Коней степные воины берегли…
Насколько Бурцев понял, его перехватил один из передовых дозоров, рыскающих в далеком отрыве от основных сил. Раздобыв пленника и осмотрев сродовские укрепления, разведчики возвращаются, чтобы отчитаться перед своим ханом.
В лагерь кочевников он прибыл в состоянии загнанной лошади. Плохо соображая, куда и зачем его ведут, Бурцев с трудом переставлял ноги. Но пока еще переставлял.

Глава 46

Между двумя огнями, горевшими перед входом в большой, но отнюдь не блистающий роскошью (длинные жерди да войлочная ткань) шатер Бурцева и пленившего его татарина угрюмые охранники в чешуйчатой броне вели так медленно, словно намеревались зажарить или закоптить обоих заживо. Степной воин отдал провожатым оружие и теперь стоически сносил едкий дым и жар углей. Так и должно быть. Огонь для языческой культуры многих кочевых племен является святыней. Огонь очищает помыслы проходящих мимо, а значит, иной дороги в шатер татаро‑монгольского военачальника нет.
Их подвели ко входу на южной стороне юртообразного жилища. Бурцев нечаянно вдохнул очередную порцию дыма. В горле запершило, сухой кашель сотряс все кости. А в следующую секунду стража копейными древками впихнула его под полог шатра. Кто‑то со сноровкой бывалого спецназовца бросил Бурцева мордой в землю. Удар, правда, немного смягчил затоптанный ковер.
Он поднял глаза. Рядом уже лежал ниц предводитель татарских лучников. Кочевник распластался без чужой помощи – по собственной воле. Застывшими статуями встали у входа телохранители. В центре округлой юрты тлели угли очага. Над ними – отверстие в крыше. Для выхода дыма и входа света. Но дыма здесь было много, а света мало.
Возле очага под небольшим углом поднимался опорный столб шатра. За ним, напротив входа, располагался грубый глиняный алтарь с изображением неведомых идолов, кое‑как высеченных и размалеванных. Зато слева висела настоящая, вышитая на шелку, картина – портрет симпатичной азиатки. Недурной, надо сказать, портрет.
Справа свалена в кучу богатая сбруя и оружие. Там же восседал и хозяин шатра. Звякнув броней, неподвижный человек шевельнулся. Его скуластое обветренное лицо с редкой растительностью и раскосыми глазами покрывала обильная сеть морщинок. Однако властный взгляд все еще отпугивал старость. Хозяин шатра был крепким и жилистым, а скупые, но точные движения выдавали в нем опытного бойца, всегда готового к смертельной схватке.
Богато вышитые подушки, на которых он восседал, плохо вязались с ладной фигурой воина. Такой мягкий трон больше подходит какому‑нибудь изнеженному разжиревшему султану, а не рубаке с солидным стажем. Роскошные подушки предназначалась скорее для демонстрации высокого социального статуса татаро‑монгольского военачальника, нежели для потакания его личным прихотям.
Молчание. Изучающий взгляд острых глаз‑щелочек. Неторопливый кивок…
– Непобедимый хан Кхайду, внук Тимучина, провозглашенного на Великом курултае Чингисханом – Повелителем Сильных, дозволяет тебе говорить, юзбаши Бурангул, – торжественно обратился к предводителю разведывательного дозора один из стражей.
Непобедимый хан… внук Тимучина, провозглашенного… Ну, конечно, как же без этого! Бурцев невольно вспомнил «Господина Конрада Ландграфа Гессенского и Тюрингского, магистра ордена Святой Марии…» Да, в тщательнейшем перечислении своих звучных регалий знать Запада и Востока ничем не отличается друг от друга. Или дело не в знати, а в неизменном с сотворения мира желании придворных лизоблюдов услужить власть имущим?
– На пути к Легницким землям стоит крепость с прочными стенами, непобедимый хан. За стенами укрылись польские воины и немецкие всадники, носящие на одеждах черные кресты, – Бурангул докладывал, не поднимая лица от ковра.
– Я смогу взять ее быстро? – сухой голос Кхайду‑хана прозвучал в тишине шатра, словно треск обвалившегося дерева. – Ты с лучшими воинами своей сотни ездил в разведку и должен знать это.
Бурангул вздрогнул всем телом, напрягся. Похоже, от верного ответа зависело многое. Может быть, сама жизнь сотника.
– Я… Я не имею права давать советы непобедимому хану. Я могу только сказать то, что видели мои глаза и…
– Говори, – поторопил хан. – Ты достаточно умен, чтобы иметь собственное мнение. Сейчас я хочу услышать его. Только говори правду. Говори то, что думаешь, юзбаши.
Бурангул тяжело вздохнул:
– Для осады потребуется слишком много времени. Этот польский город укреплен почти так же хорошо, как Вроцлав. Захватить крепость штурмом без осадных орудий и огненного запаса трудно. А того и другого мы лишились под стенами Вроцлава.
Пришла очередь вздрагивать Василию. Если хан догадается, по чьей вине татары остались без пороков и горшков с «напалмом»… Лучше б тогда погибнуть тебе, Васек, от меча Казимира.
– А взять изгоном?
– Невозможно, непобедимый хан, – Бурангул еще сильнее вжался в ковер. – Перед крепостью – открытое поле. Даже ночью нельзя подобраться незамеченным. К тому же поляки почти все время держат ворота запертыми.
Хан сокрушенно покачал головой:
– Меня расстроил твой ответ, Бурангул, сильно расстроил. Мы спешим в легницкие земли и не можем тратить время на долгие осады силезских городов.
Бурангул перестал дышать.
– Но мне по нраву твоя смелость, – продолжал хан. – За смелость я вознаграждаю щедро. Ты не веришь в могущество моих туменов и не боишься говорить об этом. Что ж, правильно. Одной верой победы на этих землях не добьешься. Мы сможем обойти крепость, оставив ее в тылу?
– Это возможно, – сотник воспрял духом. – Правда, придется вступить в лес, но…
– Ясно, – оборвал хан. – Теперь расскажи о своем пленнике.
Бурангул расслабился. Но доклад его был краток:
– У поляков и немецких воинов с черными крестами на одеждах было двое пленных. Молодая женщина и этот человек. Женщину увезли в крепость, а его хотели казнить в поле. Мы отбили пленника. Когда я понял, что он говорит по‑нашему, то взял его с собой. Ведь здесь, в Польше, это большая редкость. Кроме того, может быть, он укажет непобедимому хану слабое место в обороне крепости.
Только теперь внук Темчина‑Чингисхана удостоил Бурцева взглядом.
– Откуда ты знаешь язык воинов степи?
– Я много путешествовал, – уклончиво ответил он. Ответил по‑татарски, привыкая к пробудившимся навыкам полиглота.
– За что тебя приговорили к казни носители черных крестов и их польские союзники?
– Дрался против них, вот и приговорили.
– А против нас ты тоже дрался?.. – Глаза кочевника изучали пленника. – Я знаю о лесном отряде, который без разбора нападает на куявцев, мазовцев, немцев и моих воинов. Ты принадлежишь к этому отряду?
Бурцев молчал. Врать в эти проницательные глаза опасно. Сказать правду – еще опаснее.
– Ладно, поговорим о другом. Если ты поможешь взять польскую крепость, то будешь свободен и богат. Если откажешься, с тебя сдерут шкуру и бросят в огонь.
Снова от него требуют невозможного!
– Я не был в крепости и не знаю ее слабых мест. Меня захватили в плен далеко за городскими стенами, там же хотели и казнить, – ответил Василий.
И приготовился умирать – долго и мучительно. Но испытующий взгляд Кхайду он все‑таки выдержал.
Прошло около минуты, прежде чем хан заговорил снова. Обращаясь уже к Бурангулу:
– Я не вижу и не слышу лжи. Ты взял бесполезного полонянина, сотник. Он не годится ни на что, кроме грязной работы и грязной смерти. Уведи его к пленным полякам и уходи сам.
… В ту ночь, к великому счастью Бурцева, кочевники отдыхали после длительного перехода. Так что смог наконец передохнуть и он. Спать. Сейчас – только спать. Знакомство с собратьями по несчастью, затравленно сбившимися в кучу под охраной вооруженных воинов, было отложено до завтра.

Глава 47

Снова повезло! Или не повезло? За поваленными деревьями не таились силезские лучники и арбалетчики. Небольшую группу пленников, среди которых оказался Бурцев, надсмотрщики гнали на расчистку очередной засеки. С тех пор как тумены кочевников начали обход Сродовской крепости, многотысячной орде пришлось углубиться в лес. А лесов степняки не любили. Леса заставляли растягиваться их в узкую беззащитную колонну. Леса лишали свободы маневра. Леса сводили на нет преимущества конницы, привыкшей к бескрайним степным просторам. А тут еще и засеки…
На разбор лесных завалов обычно посылали пленных. Они были не только черновой рабсилой, но и живым щитом на тот случай, если за непролазными баррикадами из бревен и веток засели вражеские воины. От других полонян Бурцев наслышался о жестоких лесных стычках. Отчаянные ватаги вроде Освальдовой уже несколько раз устраивали в буреломах засады. Партизаны не щадили никого, так что первыми под польскими стрелами и копьями гибли пленные поляки. Сами степняки шли на приступ сразу за полонянами. Спешившись, словно муравьи, они карабкались по поваленным деревьям и трупам и неизменно одерживали победу над горсткой лесных храбрецов.
Нередко тактика живого щита использовалась и при штурмах крепостей или замков. Уцелеть во время таких приступов пленным полякам было практически невозможно. А вот в атаках на засеки шанс на спасение имелся.
Полоняне, пережившие лесные столкновения, поучали Бурцева: «Как только начнут свистеть стрелы – не беги обратно под татарские сабли, а, наоборот, прыгай прямо на засеку, забивайся в щель между бревнами и притворяйся мертвым. Если повезет – не растопчут и не зарубят». Пленники рассказывали даже, будто кое‑кому под шумок удавалось незамеченным выскользнуть из мясорубки и укрыться в лесу. О таких счастливчиках говорили с завистью.

… Это была третья засека из тех, что приходилось разбирать Бурцеву. Но ни одного шлема, ни одного острия копья не поблескивало за ней. Силезия больше не разменивалась на мелкие стычки. Те, кто хотел драться, отступал к Легнице – под знаменами Генриха Благочестивого, отступал для решающего сражения. Но брошенные без охраны засеки все же существенно замедляли темп продвижения татаро‑монгольских войск. Надсмотрщики злились. Нагайки плясали в их руках, выискивая жертву. Полоняне, не желая попадать под плеть, работали споро, без понуканий. Вскоре в завале появился расчищенный проход. Армия степняков двинулась дальше.
Из леса вышли до темноты. Сразу был объявлен привал. Сгущающиеся сумерки осветили тысячи костров, а костры означали долгий отдых. Кхайду‑хан пока берег силы людей и лошадей.
Снова – как всегда перед сном – Бурцев расшнуровал омоновские берцы – благо, на диковинную для этих мест и времен, но грязную и внешне непрезентабельную обувь не позарились ни тевтоны с куявцами, ни татаро‑монгольские воины. А расшнуровав, вынул небольшой сверток с клочком заветного пергамента.
«Мой… обрый Вац… ав…», – слова, наспех выведенные кровью Аделаиды, уже начинали стираться от слишком частого сворачивания и разворачивания небольшого, кусочка телячьей кожи. Кровь, пусть даже княжеская, – это все‑таки не чернила.
Каждый вечер Бурцев, таясь от угрюмых польских крестьян – собратьев по несчастью и от неусыпно бдящей стражи, непременно доставал послание и заглядывал в пергамент при свете полонянских костров. Он был далек от героев сентиментальных мелодрам, орошающих слезами письма возлюбленных. Этот ежевечерний ритуал требовался для другого: удержаться от соблазна бежать, как только стемнеет. Сразу же, немедленно.
Увы, и рассудок, и интуиция в один голос подсказывали Бурцеву: риск непозволительно велик. Стражники не спускали с пленных глаз, и шансов напороться при побеге на их кривую саблю или поймать спиной длинную оперенную стрелу несравненно больше, нежели возможностей благополучно добраться до границ походного стана.
В принципе Бурцев готов был рискнуть, если бы на карте стояла только его жизнь. Но проблема в том, что сейчас он не вправе решать за себя одного – сейчас от него зависит и судьба любимого человека. Аделаида, написавшая письмо собственной кровью, ждет и надеется. А погибнув во время неудачного побега, он обманет ее чаяния. И обречет бедняжку на ненавистное супружество с Казимиром Куявским. Нет, бежать надо наверняка. Дождаться, как советуют умные люди, лесной заварушки на засеке – и деру. Если из татарского плена выкарабкается он сам, то уж и Аделаиду как‑нибудь выручит из беды.
Берцы со спрятанным в них куском драгоценного пергамента Бурцев положил под голову – так никому не удастся умыкнуть ночью его главное сокровище. Мысли уставшего пленника сами собой устремились к малопольской княжне. Образ молодой взбалмошной девушки возник перед ним как наяйу. Смешной вздернутый носик, по‑кошачьи зеленые глаза, точеный стан, распущенные русые волосы, великолепное платье. Потом платья не стало…
Обнаженная Аделаида – томно улыбающаяся и в то же время необычайно серьезная – призывно протягивала руки. Она была перед ним вся. Свежая, юная, жаждущая… И только волосы, рассыпавшиеся по плечам и груди, еще прикрывали наготу девушки.
Бурцев не выдержал. Он шагнул к ней. И шагнул снова. И едва не вскрикнул, когда между ними встал – вдруг, из ничего, из ниоткуда – Казимир Куявский. Лицо князя скрывал глухой тевтонский шлем, но уж Бурцев‑то прекрасно знал, чьи глаза горят лютой ненавистью за узкой смотровой щелью. Казимир поднял руку с обнаженным мечом. Острие клинка ткнуло под ребра. Потом еще раз. И еще. Сон ушел. Пришла боль.
– Этот, что ль?
Его окончательно разбудил густой бас и грубый пинок в подреберье.
– Ета, ета! – зачастил чей‑то тонкий голосок. Бурцев открыл глаза, плохо соображая спросонья.
Отблески почти погасшего костра освещали две фигуры.
Один силуэт – огромный, словно поднявшийся на задние лапы медведь. Гигант при каждом движении позвякивал доспехами. Понацеплял, блин, на себя железа… Кольчуга с длинными рукавами и круглым нагрудником‑зерцалом, стальные наручи и латные перчатки. На поясе – меч. Как ни странно, прямой, без сабельного изгиба. Трофейный, наверное. Голову целиком прикрывает куполообразный шлем с железной полумаской и кольчужной бармицей на лице и затылке.
Вторая фигура – маленькая и тщедушная. На этом человечке вообще не было брони. Только длинный халат да широкая островерхая шляпа из соломы. Лица под шляпной тенью не разглядеть.
– Твоя уверена? – пробасил гигант.
– Верена‑верена! – закивал малой.
Оба говорили по‑татарски. И оба говорили по‑татарски скверно. Тот, что в железе, – чуть получше. Тонкоголосый недомерок – хуже. Явно, это был не их родной язык.
– Моя долго наблюдала и моя узнала! – торопливо продолжал малой в шляпе. – Этот человека вел польский разбойника и жег наша камнемета возле Вроцлав‑города. Доложить надо Кхайду‑хан…
Сон как рукой сняло. Бурцев тоже «моя узнала» говорившего. Это же тот самый желтолицый старичок‑гренадер, швырявшийся под Вроцлавом пороховыми гранатами.
– Уже доложили, – медведеобразный гигант еще раз больно пихнул пленника ногой под ребра. – Восстань, ты!
Вероятно, на ломаном татарском это означает «вставай». Но Бурцев приготовился именно «восстать». Во‑первых, пнули как собаку. Во‑вторых, испортили такой чудесный сон. А в‑третьих… Все равно терять‑то теперь нечего. Раз в нем опознали поджигателя осадной техники, то, скорее всего, убьют на месте. Значит, двинуть напоследок кому‑нибудь в зубы – не велик грех.
Проснувшиеся и испуганные полоняне отползали подальше, зато отовсюду подтягивались надсмотрщики с плетьми.
– До земля тевтонских замков еще далеко, а ты погубил наш пороки, орденский хвост! – распалялся гигант.
Наверное, тип хотел сказать что‑то вроде «орденский прихвостень». Интересно все‑таки, какой язык у этого парня родной, если он так безбожно коверкает татарский? Впрочем, «хвост» в его устах тоже звучит обидно. Особенно если орденский.
Бурцев напрягся, намереваясь вскочить, и тут… Подгоняя нерасторопного пленника, громила в железе бесцеремонно вышиб ногой из‑под его головы обувь. Сами берцы до костра не долетели, но вот выпавший пергамент угодил прямо в присыпанный золой жар.
Послание Аделаиды, писанное ее же кровью, мгновенно вспыхнуло на красных углях. А это было уже слишком!
Прыжок – и Бурцев стоит на ногах. Еще прыжок – и голая пятка заныла от удара о круглую нагрудную пластину чужого доспеха. Неожиданный толчок едва не опрокинул татарина в соседний костер, но бугай все же удержался на ногах.
Гигант взревел, вырвал плеть у ближайшего надсмотрщика.
Уклониться Бурцев не успел. Плечо и спину ожгло болью. А еще секунду спустя уже бронированный кулак мелькнул перед его носом. Бурцев ушел с линии атаки, удачно перехватил руку противника, чуть присел, сопровождая движение закованного в железо здоровяка и усиливая его же первоначальный импульс, немного развернулся. И еще раз. Наземь тяжелого бойца бросил в общем‑то бесхитростный, но действенный прием. Увлекаемый энергией своего выпада и собственным весом, утратив контроль над телом, воин упал со звоном и грохотом. Бурцев же мысленно поблагодарил тренера‑рукопашника, который, помимо всего прочего, обучил его и базовой технике айкидо.
Эффектный бросок ошеломил свидетелей схватки. Но ненадолго. Две‑три секунды – и дерзкого пленника обступили воины с обнаженными саблями.
– Не мешать! – вдруг раздался повелительный окрик. В свет костров вступил хан Кхайду в окружении свиты. – Пусть дерутся! Я хочу посмотреть, сколько продержится против лучшего кулачного бойца моих туменов этот полонянин.
«Лучший боец» уже поднялся, расстегнул и скинул на землю пояс с мечом, начал снимать рукавицы, обшитые стальными бляхами.
– Это лишнее, – остановил хан. – Дерись в доспехах – целее будешь. Сегодня тебе попался достойный противник, а мне калеки в войске ни к чему.
Калеки? Бурцев, конечно, польщен, однако не переоценивает ли старина Кхайду его возможности? С такими соперниками на ринге Бурцеву встречаться еще не приходилось. Вне ринга – тоже.
Он оценил снаряжение противника. Бить в голову бесполезно. Только расшибешь кулаки и ноги о шлем. Корпус, упрятанный в кольчугу и нагрудник, тоже недосягаем – пятка вон до сих пор болит. Да и на руках медведя в броне – сплошь железо. Уязвимыми остаются только ноги. Широкие штаны да сапоги из плотной кожи не спасут от хорошо поставленного удара.
Противник выставил перед собой бронированные кулаки. Правый отведен для удара чуть дальше, чем следовало бы. Левый – чуть ниже идеальной защитной позиции, но в остальном… В остальном – классическая поза боксера. И кто после этого скажет, что бокс – английское изобретение?!
Боксер тринадцатого века попер в атаку. Боец он оказался отменный. Бурцев старался держать противника на дистанции. Бил ногами в ноги и тут же отскакивал назад. Татарин, не привычный к подобной тактике, пыхтел и рычал от боли, но удары держал стойко. И хуже того, быстро учился на своих ошибках. Кочевник пытался сократить дистанцию. Доспехи несколько сковывали его движения, и лишь вынужденная медлительность спарринг‑партнера позволяла Бурцеву избегать столкновения с молотоподобными кулаками.
Так продолжалось, пока ему не почудилось, будто противник ошибся. На самом деле ошибся сам Бурцев. Перехват на болевой правой руки не увенчался успехом. Кольчужные рукава оцарапали ладонь, и в то же мгновение тяжелая левая перчатка со смаком впечаталась в скулу. В глазах вспыхнул и померк свет.
Пока Бурцев поднимался, хан Кхайду с любопытством наблюдал за ним. Надо драться – публика ждет. Он вытер кровь с разбитой скулы. Хорошо же ему досталось! Слава богу, кость цела. Пока цела…
И зубы вроде уцелели. Правда, кровищи во рту полным‑полно.
Спарринг‑партнер, закованный в железо, снова двигался к нему. Бляшки на левой перчатке были испачканы красным. Против лома, как говорится, нет приема. Бурцев чуть отступил, выигрывая время. Выдержит ли он еще один удар латной рукавицы? Весьма сомнительно. А уж если попадет не под левую, а под правую руку, то второй раз точно не встанет. Эх, ему бы сейчас такие же боксерские перчаточки, да поувесистей! А то нечестно получается, неспортивно. Ладно, Измайлово племя! Раз уж вам по нраву бои без правил, так тому и быть!
Он сам ринулся в атаку, огласив воздух трехэтажным матом. Не польским и не татарским – ну нет в этих языках тех убедительных и выразительных слов, с какими шли на смертный бой, наверное, еще древние русы дохристианских времен. О, матерился он сейчас вдохновенно, самозабвенно, во всю глотку, нимало не заботясь, что изощренного смысла его диких выкриков все равно не поймет и не оценит ни один человек в татаро‑монгольском войске.

Глава 48

Вопли произвели должное впечатление. Мельком Бурцев заметил, как даже у Кхайду‑хана вытянулось лицо. А озадаченный противник, тот вообще застыл неподвижной статуей, опустив длинные руки в перчатках‑кастетах. Ну что ж, весьма кстати. Ведь все это сотрясание воздуха затеяно ради одного‑единственного удара. Самого последнего. Самого болезненного. Самого сокрушительного и неотразимого.
Он пнул что было сил. Так, как в детстве пинал по мячу, пробивая живую стенку чужой команды у ворот. Только сейчас удар пришелся под подол кольчуги. Аккурат по разрезу, облегчавшему посадку в седле. Аккурат промеж ног.
Запрещенный прием, но… «Кто меня осудит?!» – зло подумал Бурцев, поняв, что удар в пах достиг цели.
Гигант согнулся в три погибели, рухнул на колени, глотая ртом воздух. На несколько секунд повисла зловещая тишина. Первыми звуками – слабыми, хриплыми, но полными экспрессии – стали слова, которые с трудом выдавливал из себя поверженный татарин. Татарин ругался. Бурцев отчетливо разобрал такой родной русский мат. Ответная тирада нецензурной брани по изощренности ничуть не уступала его собственной.
Это что же получается, наши матерные слова имеют тюркские корни?! Ругаться матом русичей научили кочевники?!
Но когда корчившийся на земле татарин чуть разогнулся и сорвал с головы шлем, Бурцев понял: насчет святорусских корней мата можно не беспокоиться. На него с ненавистью смотрела типичная рязанская ряха. Соломенные, стриженные под горшок и взмокшие от пота волосы, веснушчатая физиономия, борода лопатой, нос картошкой и широченные – пять пар монгольских щелок влезет – синие глаза. Степной воин, который ну никак не мог быть таковым, прошипел, испепеляя Василия взглядом:
– Живота гонезе!!! Израдец!
Понимание древнерусского языка пришло даже быстрее, чем адаптация к наречию поляков и кочевников. Как‑никак крови русичей в жилах Бурцева течет поболее, чем татарской и польской.
– Из‑ра‑дец!
И вот тут‑то Бурцева перекрыло по‑настоящему. Да какое право имеет этот татарский прислужник обвинять его в израде‑измене.
– Это я‑то израдец?! Ты, русский витязь, якшаешься с бесерменами‑балвохвалами, а я, выходит, изменник?!
– Эти бесурмены – наши союзники! – вскипятился в свою очередь русич. – А такие израдцы, как ты, заразитися за немецких бискупов, кои давно точат зуб на Русь православную!
– Кого это ты называешь союзниками?! Ты вообще в курсе насчет татаро‑монгольского ига?
– Иго?! – Русич захлопал глазами. – Какое‑такое иго?
– Хватит! – раздраженный выкрик прервал их перепалку. Кричали по‑татарски. Кричал Кхайду‑хан.
Василий обернулся к нему:
– Лучший кулачный боец непобедимых туменов – русский?
– Да, он с русских земель, – снизошел до ответа хан, – ибо мы, обитатели войлочных кибиток, не привыкли биться на кулаках. Зачем эта глупая забава воину, у которого есть оружие? А если уж драться без лука и сабли, то куда полезнее конная борьба на поясах. Сбросить в бою противника с седла, ухватив его за кушак, – разумнее, чем бить кулаком по прочному доспеху.
Бурцев притих: помнится, под Вроцлавом его именно так и свалили с Уроды. А ханская свита уже тянула сабли из ножен. Однако смертный приговор взбунтовавшемуся пленнику в ту ночь так и не прозвучал
– В чем дело, Димитрий?! – обратился Кхайду к сопернику Бурцева. – О чем ты спорил с пленником, одолевшим тебя в честной схватке?
«В честной»? Гм, понятие о чести здесь весьма растяжимо.
– Этот человека – с русская земеля, – коверкая татарские слова, ответил тот, кого назвали Димитрием. – Он браниться ручча так же хорошо, как и я.
– Так ты русич? – Хан внимательно посмотрел на Бурцева.
– Не отрицаю, – пожал плечами он.
– И как же тебя зовут?
О, сам хан соизволил поинтересоваться именем полонянина. Знаковое событие. Но добрый ли то знак?
– На родине меня называют Василием, на землях Силезии кличут Вацлавом.
– Очень интересно! Сотник Бурангул принял тебя за поляка. Я – тоже… Подумать только, в улусах польских князей бродит образованный рус, знающего языки Востока и Запада.
– Я же говорил, хан, что много путешествую. А нам, мирным скитальцам, поневоле приходится учить наречия разных народов, чтобы не сгинуть на чужбине.
– Только вот дерешься ты совсем не как мирный скиталец, – заметил Кхайду‑хан. – И глаза не научился прятать, подобно беззащитным странникам. А в твоих глазах я вижу дух истинного воина. Тебе не место у костра полонян, русич. Твое место либо среди прославленных богатуров, либо среди мертвых. Такие люди, как ты, могут быть или очень полезными, или очень опасными. Ты опасен или полезен, Вацалав?
Елки‑палки, да ведь это шанс! Кто знает, может быть, в войске кочевников ему будет проще добраться до Аделаиды. Да и поквитаться с Конрадом Тюрингским и Казимиром Куявским – тоже.
– Тебе решать, непобедимый хан, – Бурцев склонил голову, как заправский царедворец. – Но знай: у меня есть основания ненавидеть крестоносцев и их польских приспешников. Именно поэтому я и оказался в землях Силезии.
– Что же стало причиной раздора между тобой и моими врагами?
– Невеста, – Бурцев солгал, не моргнув глазом. Ну, какая ему, на фиг, Аделаида невеста‑то!
– Что? – изменился в лице Кхайду.
– Моя возлюбленная… – голос его не дрогнул. Ведь это уже не было наглой ложью. Даже полуправдой не было: Бурцев давно понял, что влюблен в дочь Лешко Белого. – Моя возлюбленная, которую тевтоны и куявцы похитили для князя Казимира.
– Твою будущую жаным хатын забрал хан Казимир из Куявского улуса?! – встрепенулся Кхайду. – Юзбаши Бурангул говорил, что воины с крестами и их союзники‑поляки везли с собой молодую хатын‑кыз. Что ж, может быть… Может быть, ты говоришь правду, Вацалав. Любовь – сильное чувство, способное толкать даже мудрейшего мужа на глупости.
То ли это блик от углей ночного кострища, то ли воспоминание о чем‑то былом, бередящем душу? На жестком лице хана промелькнула тоска, свойственная скорее поэту, нежели воину. А этот Кхайду, оказывается, тот еще романтик!
– Вацалав! – Хан долго вглядывался в глаза Василию, пытаясь прочесть самые сокровенные мысли пленника. – Я готов поверить твоим словам и даже простить твое дерзкое нападение на мои осадные орудия под Вроцлавом. Я готов дать тебе оружие, чтобы впредь ты бился бок о бок с моими воинами против нашего общего врага. Но горе тебе, если ты обманешь мое доверие. Да будут свидетелями вечный Тенгри и всемогущая Этуген.
– Димитрий! – Хан повернулся к медведеподобному русичу. – Возьми Вацалава под свое начало. Присматривай за ним как следует. Если усомнишься в его преданности, убей… Отныне, Вацалав, унбаши русов Димитрий – твой начальник. Выполняй его распоряжения и не смей перечить. За малейшее ослушание тебя ждет смерть. За бегство с поля боя – смерть. За нерасторопность в походе – смерть.
– Благодарю, хан. – Бурцев с достоинством поклонился. Несмотря на зловещие предупреждения Кхайду, он был доволен. Судьба давала ему новый шанс. И новую надежду. – Ты не пожалеешь о том, что сделал.
– Делаю это я по двум причинам, – строго объяснил хан. – Во‑первых, мудрый военачальник должен ценить и no‑возможности привлекать к себе сильных и смелых воинов, даже если те бьются на чужой стороне. А во‑вторых… Я желаю тебе найти свою хатын‑кыз, Вацалав.
Удар плети. Конское ржание. В следующую секунду Кхайду уже несся меж угасающих лагерных костров. Свита сорвалась вслед за ханом.
Десятник‑унбаши Дмитрий озадаченно поскреб в затылке, пробурчал:
– Ну, что, ратник, пойдем к нам, раз уж привалила тебе ханская милость. Вон там костры русской дружины горят.
– Русской?!
– Ну, не половецкой же. Ступай со мной…
Кажется, медведь в броне уже справился с гневом и не собирался больше «лишать живота» ханского протеже. Только потирал отшибленный пах. Бурцев не удержался – спросил:
– Чего это там хан насчет хатын говорил?
– Да старая история! У Кхайду умерла любимая жена. До сих пор по ней страдает, бедолага. Лучшие мастера из далекой страны Катая ему даже на шелке лик покойницы‑зазнобы вышили. Любовь, понимаешь… Ну, а ты, видать, сильно пронял Кхайду байкой об украденной девке. В общем, считай, что тебе повезло…

Глава 49

Они продвигались по необъятному лагерю, осветившему ночь тысячами огней. Вот, значит, как выглядят татаро‑монгольские орды… Три тумена (именно таким было войско Кхайду, вступившее в Польшу) на постое – зрелище впечатляющее.
Просторных шатров и юрт вокруг было совсем немного. Подобная роскошь в походе полагалась лишь для знатных военачальников. Рядовые воины довольствовались либо небольшими палатками, либо подобием спальных мешков из теплых шкур. У каждого под рукой было оружие и пара‑тройка лошадей, чтобы при необходимости без промедления вступить в бой или отправиться в долгую скачку. Между кострами и шатрами имелись широкие проходы, так что передвижение конных воинов даже внутри лагеря ничего не стесняло.
У многих костров шла нехитрая трапеза. Склонившись над видавшей виды глиняной и деревянной посудой, воины руками вылавливали кашеобразную массу. Запивали ее водой и чем‑то белым – то ли молоком кобылиц, то ли кумысом.
А вот зажаренных на вертелах туш или хотя бы битой дичи что‑то не видно. Мясцом баловали себя немногие. И даже если баловали… В основном, это были нарезанные ломти жесткой вяленой конины, от которой за несколько шагов несло конским же потом: сушеное мясо кочевники во время похода доводили «до кондиции» под седлом. Впрочем, кое‑где конину обжаривали на углях.
Грязные жирные пальцы едоки вытирали об одежду. Так здесь ели все – и татары, и их союзники. Русичи – не исключение.
Чудно было Бурцеву спокойно шагать по татаро‑монгольскому лагерю в сопровождении русского витязя. История – та история, что ему вбивали в голову со школьной скамьи – сходила с ума прямо на глазах.
Частенько Дмитрия окликали. По‑татарски – чаще, нежели по‑русски, а иногда вообще бог ведает на каких языках. Кажется, тут царил сплошной интернационал. Десятник отзывался, поднимая руку в торопливом приветствии, и шел дальше. Лучшего кулачного бойца знали многие, и Дмитрий, похоже, давно привык к этой популярности.
Один раз десятник‑унбаши все же приблизился к чужому костру. Чтобы – Бурцев не верил своим глазам – крепко обняться с татарским сотником Бурангулом! Столь экспрессивное проявление взаимной приязни вообще не укладывалось в голове недавнего пленника. Похоже, эти двое были дружбанами не разлей вода.
– Присаживайся к огню, Димитрий, – татарин говорил на диковинной смеси татаро‑русского. – Угощайся. Крута есть. Мясо есть. Тай забить пришлось. Хороший чебыш аты был, таза был. Алтын звали. В лесу ногу сломал. Жалко Алтына.
Впрочем, грыз сотник обжаренный кусок конины с завидным аппетитом.
– Благодарствую, Бурангулка, но не могу. Спешу очень.
– Куда спешишь, Димитрий? Кхайду‑хан большой отдых дал.
– Да вот, веду твоего пленника в свой десяток. Из наших он оказался, русич. Василем кличут. Сам Кхайду распорядился взять его в нашу дружину. Отдам ему брони Федора. Того, что под Краковом порешили.
– Вот как?! – Сотник Бурангул повернулся к Бурцеву, виновато развел руками. – Ты уж на меня обиды не держи, иптэш за то, что гнал тебя на аркане.
– Ладно, замяли!
Оставив озадаченного юзбаши у костра, они двинулись дальше.
– Знатный ипат Бурунгулка, – заметил Дмитрий. – Он мне жизнь спас, когда на нас из лесу польские тати налетели.
– Спас? – изумился Бурцев.
– Ну да. Он мне, а потом – я ему. Мы теперь как братья.
Однако! Бурцев насел на спутника с расспросами. Дмитрий, пожав плечами, начал вводить своего новоиспеченного ратника в курс дела.
Татаро‑монгольское войско, судя по словам десятника, состояло из «многоязыких» народов. Конечно, основное ядро восточной армии составляли племена, вышедшие из монгольских степей. Ханы, знатные военачальники‑нойоны, их дружинники‑нукеры и бедные кочевники карачу – в походе участвовали все.
Были среди монголов и татарские отряды. Немногочисленные, поскольку Темучин‑Чингисхан в самом начале своего пути к власти смертельно враждовал с воинственными соседями‑татарами и безжалостно вырезал их стойбища. Однако с тех пор много воды утекло. После смерти «повелителя сильных» уцелевшие, но ослабевшие в противоборстве с Чингисханом татары примкнули к войску его сыновей и внуков. Язык некогда заклятых врагов Темучина постепенно начал сливаться с наречиями монгольских племен, а сами татарские воины отлично показали себя на полях сражений.
– Вот Бурунгулка, например, из этих – из татарей, – сообщил Дмитрий. – В Польшу вступал простым воином. А вишь ты, уже до сотника дослужился. Кхайду его ценит.
Имелись в татаро‑монгольском войске и другие союзнические отряды, и даже отдельные иноземные специалисты.
– Помнишь Сыма Цзяна? Ну, того старичка, с желтым лицом?
Бурцев кивнул. Еще бы не помнить!
– Он идет с Кхайду‑ханом из далекой заморской страны Катая. Во всем войске никто лучше него не умеет обращаться с горючими смесями, горшками грома и колдовским порошком, что насыпается в эти горшки. А еще был у Кхайду ученый магометанин, но того польская стрела давно уж достала.
Китайцы и арабы ходят в военных советниках у монгольского хана? Невероятно!
Как явствовало из дальнейшего рассказа русского десятника, по принуждению в ханские войска никто не вступал, за исключением разве что полонян, которых кочевники в огромных количествах набирали на покоренных землях. Но оружие подневольному люду монголы доверять остерегались – слишком ненадежной была их верность и храбрость в бою.
Союзники примыкали к татаро‑монгольским туменам по доброй воле. Кто‑то – в качестве наемников, рассчитывая прославиться, пограбить и сделать карьеру в сильном войске. Но помимо злато– и славолюбивых «диких гусей» шли в поход и «идейные» соратники. Таковыми, по словам Дмитрия, и были русичи.
– Не понимаю! – признался Бурцев. – Татары, монголы или уж не знаю теперь, как их правильно величать, покорили Русь, а потом вдруг обрели там верных союзников?
– Б… дь!
Бурцев аж вздрогнул от неожиданности. Слово «ложь» звучало на древнерусском превесьма похабно. Во времена Василия таким словцом будут презрительно именовать женщин не самого тяжелого поведения.
– Так объясни же мне, неразумному, почему ты считаешь это… э‑э‑э… неправдой?
– Да потому что никто и никогда не покорял Святую Русь!
– Хочешь сказать, татары не жгли городов и не убивали людей?
– Жгли и убивали. Так что с того? Наши князья со своими гридями тоже постоянно палят и разоряют земли друг друга. И людей в полон уводят, и мирных оратаев живота лишают, и дань платить велят. Так что для простого мужика – что татарин, что соседушка с мечом – все едино. А ведь еще и поляки, и тевтоны, и венгры набегами на нас ходят. Ну, а мы на них. Война, усобица – дело обычное. Али сам не знаешь?
Странная, блин, психология царит в тринадцатом столетии! Хотя… В условиях нескончаемых междоусобных войн разница между внутренним и внешним врагом и впрямь как‑то размывается.
– Татары‑бесерманы, они что?! – продолжал рассуждать Дмитрий. – Им наши леса и пашни даром не нужны. Они народ степной, вольный – пришли и ушли. Кто к ним с миром и пониманием, к тому и они с уважением и почтением. Ну а если какой русский князь первую стрелу пускает, тогда, ясное дело, сеча начинается. Тогда татары лютуют, как любой лютовал бы на их месте. И ведь все равно уходят потом! Землю себе не забирают, как те псы‑рыцари немецкие! Веру православную менять и идолам своим поклоняться не заставляют… Эх, вовек не было бы вражды между их ханами и нашими князьями, кабы князья неразумные первыми зло татарам не учинили.
– Первыми?! – У Бурцева отвисла челюсть.
– А ты думал! С чего все началось‑то, Василь?
– Ну… с битвы на Калке?
– Во‑во! А перед той бранью что было?
– Что?
– Злейшие враги татар половцы‑кипчаки хана Котяна пришли в Галич к Мстиславу Удалому просить у русских князей помощи. Те самые половцы, что своими набегами принесли столько горя на наши земли! Но князья уже привыкли наяти половецкую конницу для своих усобиц и не собирались впредь отказываться от их помощи. Потому, видать, и решили выступить против татар. На совете в Киеве Мстислав Галицкий, Мстислав Киевский, Мстислав Черниговский и Даниила Волынский поддержали Котяна и отправились со своими дружинами в поход.
– А татары?!
– Татары тоже присылали своих послов – просить мира. Да погубили тех послов наши князья. Неслыханное дело, Василь, в коем нет ни чести, ни доблести, – перебить мирное посольство! Такого прощать не принято. Татары и не простили. Тем более что именно русичи первыми обнажили против них свое оружие. Даниил Волынский и Мстислав Галицкий переправились через Днепр, напали и обратили передовой полк татар в бегство.
А битва на Калке позже была. Наши гордые князья секлись с татарами по отдельности, а половцы обратились в бегство и смяли русские дружины. В общем, татары одолели. Только десять русичей из каждой сотни вернулись домой. Но победители тоже потеряли многих воинов и отступили обратно в степь. А потом пришли снова.
– Мстить?
– Снова мира искать! Им нужен был проход через русские княжества. И союзники, а не враги в тылу. И помощь: фураж да припасы… Помощь, Василь, а не дань. Те города, что оказывали эту помощь, становились «гобалык» – «добрыми градами».
– Но ведь был еще и «злой город», – Бурцев напомнил собеседнику о сожженном дотла Козельске.
– Это – вотчина Мстислава Святославича Черниговского – одного из князей, перебивших татарских послов, – помрачнел десятник. – Потому и разорили татары город.
– Много городов, – уточнил Бурцев.
– Не так уж и много! Только те, чьи князья выступали против татар. По степным законам, первая выпущенная противником стрела означает смертный бой. Умные князья стрел пускать не стали.
– Откупились? – презрительно усмехнулся Бурцев.
– Дурак ты, Василь! Союз заключили. Выгодный и нам, и татарам.
– Не пойму я тебя, Дмитрий. Какой вообще может быть союз с тем, кто пришел на твою землю с огнем и мечом!
– Да не было огня и меча! – вспылил десятник. – Не покорять Русь пришли татары, не палить наши грады и веси. Другие у них были помыслы – пройти через русские земли, настичь и разбить половцев, которых взял под защиту венгерский король. В Венгрию сейчас направлены главные силы татар – тумены Бату‑хана и его лучшего полководца Субедэ.
– Но русичам‑то какая польза от этого похода?
– Ну как же! Отбить у венгров и вернуть Галич. Много воинов из галицкого и соседнего волынского княжеств примкнуло к Батыю. Ну а мы вот присоединились к Кхайду, ударившему по Польше. У нас с ним здесь тоже общее дело.
– У кого это у вас?
– У новгородской дружины, десятником коей я являюсь! – не без гордости заявил Дмитрий. – Возле урочища Игнач Крест новгородцы заключили с татарами договор. Согласно грамоте, полк конной рати из охочих людей Господина Великого Новгорода отправился в Польшу вместе с татарами.
– Но зачем?!
– Ох, и глуп же ты, Василь! Польша склонила голову перед немцами, превратившись, по сути, в лен Тевтонского ордена. Крестоносцы начинают хозяйничать тут как у себя дома. И потом, по польским землям коннице татар все‑таки проще добраться до тевтонов, чем по новгородским лесам и прусским болотам.
– Да на кой ляд им туда добираться?!
– У татар есть свои лазутчики – магометянские купцы, торгующие по всей Европе. У Новгорода тоже имеются глаза и уши на орденских землях. И нам, и бесерманам стали известны тайные планы магистра Конрада Тюрингского. Замыслы эти одинаково тревожат и новгородцев, и татарских ханов.
– Ты говоришь о крестовом походе, который готовят тевтоны? – поразился Бурцев. – Вы хотите воспрепятствовать ему с помощью татар?
– Ну да! – Дмитрий вскинул брови. – А ты, Василь, оказывается, знаешь гораздо больше, чем полагается знать простому страннику.
Бурцев поспешил сменить тему:
– И кто же руководит новгородской дружиной?
Дмитрий помрачнел:
– Мы все здесь повольники. Сами выбираем себе воеводу, когда нужно. Перед походом Федора Посадского выбрали. А его убили под Краковом. Нового воеводы пока нет. Вот и идем как часть гвардии Кхайду‑хана.
– Повольники? Что это значит?
– Бедный, но вольный люд, который сам по себе. Ратников бывших среди нас много, беглые есть. Я вот, к примеру.
– Ты? Беглый?
– Ага, – осклабился десятник‑унбаши. – В прошлом – боярский холоп с Рязанщины. Мои родители в деревеньке жили, неподалеку от верховий Дона, аккурат на границе – между рязанским и черниговским княжествами да половецкими степями. Но неспокойно там. За человека мирного оратая никто не держит. Ограбить и убить любой может, кто в кольчуге да с мечом или саблей. Ну, я и подался в Новгород.
– А вниз по Дону отчего не спустился? Там тоже вроде беглый люд должен собираться – казаки.
– Не слыхал о таких. Да и разве пройдешь живым нынче по дикой степи‑то? Скорее в полон попадешь али живота лишишься. Нет, степь я не люблю. Я лесами пробирался – через черниговские да смоленские земли. Так с Дона в Новгород и дошел.
– Значит, ты не абы какой, а донской Дмитрий? – усмехнулся Бурцев. – Дмитрий Донской в союзниках у татар! Во как!
– Ну да, донской, – не понял юмора десятник. Да и где понять‑то за сто сорок лет до Куликовской битвы. – А чего ты скалишься, Василь?
– Просто рад, что попал под начало такого бывалого унбаши.
– Вот это правильно! Держись меня, парень, – не пропадешь. Драться ты горазд. А все остальное как‑нибудь образуется. Даст бог, еще вернемся в Новгород с победой над тевтонами.
Бурцев призадумался.
– Но ведь пока что русичи в ханском войске только с поляками бьются…
– Стычки были, – согласился Дмитрий. – А вот настоящих битв – нет. У нас с ханом на то уговор с самого начала. Кхайду выставит нас против тевтонов, а до тех пор мы просто помощники в походе.
Бурцев недоверчиво поднял бровь:
– Неужели хан учитывает пожелания всех своих союзников?
– Наши – учитывает. А как не учитывать, если Русь у него в тылу осталась? Тут поневоле с нами считаться приходится. И потом, я ведь тебе сказал: русичи в ханской гвардии состоят. Ну, вроде как большая дружина из лучших воинов. А дружинников‑нукеров своих Кхайду бережет для решающего сражения. И нас вместе с ними. Да и понимает хан прекрасно: толку от нас будет больше, если поставить нас против наших же заклятых врагов – псов‑рыцарей немецких.
– А как же Федор, которого под Краковом убили? Значит, погнал‑таки Кхайду новгородцев на штурм польского города?
– Никто нас никуда не гнал. К Кракову мы подошли, когда город уже пал. А Федора живота лишили на следующий день. Ватага лесных татей то была.
М‑да. Знавал Бурцев тут одного татя – по имени Освальд.
– Только мы отошли от города, – хмуро продолжил сотник, – как наткнулись на поляков. Выскочили они, окаянные, из леса, с деревьев стрелы метать начали, в драку полезли. И ведь хорошо дрались, стервецы! Я там схлестнулся с одним… Здоровенный такой. Супостат мне кистенем щит проломил, с коня сбросил. Совсем бы зашиб, не подоспей Бурангулка. Лук у него тогда был по‑походному – с приспущенной тетивой, но Бурангулка с сабелькой вокруг того поляка кружил, пока я в себя не пришел. А там уж и я обозлился. Завалил татя лесного вместе с лошадью – да голыми руками. Меч‑то свой обронил. Но зубы ворогу и так вышиб – без меча. Потом гляжу, Бурангулку сбил с коняги польский рыцарь. Усатый такой пан, вроде вожак, видать. А мне как раз под руки веточка попалась. Хорошая веточка – что твое бревнышко. Им я рыцаря и отогнал. В общем, отбились мы. Но Федора и еще трех человек потеряли. И у Бурангуловых лучников урон был большой…
«Узнаю добжиньца, – подумал Бурцев. – И Збыслава тоже трудно не узнать».
– А с воеводой краковским Владиславом Клеменсом новгородцам драться приходилось? – осторожно поинтересовался он.
– Слыхали, слыхали о таком. Говорят, храбро бились поляки в его дружине, многих татар положили. Но воеводу одолел передовой отряд Кхайду‑хана. Мы же краковских дружинников в глаза не видели.
У Бурцева отлегло от сердца: не хотелось бы ему когда‑нибудь признаваться Аделаиде в том, что его соотечественники участвовали в штурме Кракова и разгроме дружины опекуна малопольской княжны.
– И чем же сейчас занимаются русичи в войске Кхайду?
– Видишь, вон – мешки? – Дмитрий указал на туго набитые и добротно увязанные кожаные бурдюки. – К этому грузу мы и приставлены. Вся наша новогородская дружина да еще лучники Бурангула в придачу.
– А что в мешках‑то?
– Громовая смесь катайская да связки боевых горшков, ею набитых. Трясутся татары над зельем этим, что мамка над чадом. Даже когда Вроцлав брали, Кхайду велел держать его подальше от осадного тына. Сыма Цзян специально приезжал из‑под вроцлавских стен за своими сосудами с громовой смесью. Он вообще частенько к нам захаживает. Все талдычит без умолку: мол, беречь нужно эти турсуки от воды и огня. От огня – так особенно. Да то нам и без его указаний ведомо. Навидались ужо, на что способен громовой порошок‑то.
Однако ж! Кхайду‑хан доверил союзникам‑русичам охранять порох! Ответственный пост, ничего не скажешь. Видать, отношения между новгородцами и степняками в этом походе самые что ни на есть добросердечные. Вот так, господа историки, начинается пресловутое татаро‑монгольское «иго».

Глава 50

Быстроногую молодую кобылицу по кличке Стрела Бурцев получил в ту же ночь. Оружие и прочее снаряжение – на следующей стоянке.
Кольчуга покойного Федора и куполообразный шлем с наносником пришлись впору. Щит Бурцеву Дмитрий тоже вручил из новгородских запасов – не треугольный, рыцарский, а круглый, какими пользевались в бою русские дружинники. А вот вместо меча Бурцев подобрал себе татарскую саблю – крепкую, гибкую, не очень длинную, зато легкую. В конных схватках рубиться такой – одно удовольствие, да и пешего противника сечь сверху сподручнее.
Только оружием дальнего боя ему обзавестись не удалось. Арбалеты в татарском войске почти не использовались, ну а луки…
Дмитрий дал подержать один. Да уж! Жалкие самоделки стрелков из лесной ватаги дядьки Адама не шли ни в какое сравнение с этой убойной машиной. Сила, скрытая в упругих изгибах, казалось, способна метать стрелы без участия стрелка. За долгие века нескончаемых степных стычек кочевники создали поистине идеальное орудие убийства на расстоянии.
Гуннская – с двумя изгибами – форма; накладная – из дерева, усиленного рогом основа; звенящая тетива сложного плетения… Лук был покрыт специальным лаком, предохраняющим оружие от влаги и пересыхания. А длинные стрелы с тяжелыми наконечниками, закаленными особым образом в солевом растворе, выглядели весьма впечатляюще.
Дмитрий уверял, что ТАКИЕ стрелы, выпущенные из ТАКОГО лука, пробивают любую броню, а по дальности полета не уступают болтам польских и немецких арбалетов. Причем опытные лучники накладывают на тетиву и метают в бою по две‑три стрелы сразу. Ну а что до меткости стрелков, то… В общем, дядька Адам отдыхает.
– Татары учатся стрелять из лука, так же как и ездить на лошади, сызмальства, – пояснил новгородец. – Первые малые луки‑игрушки они получают от родителей уже в три‑четыре года. А в отрочестве прекрасно владеют серьезным оружием, годным не только для охоты, но и для войны. Лук же взрослого воина ты держишь сейчас в своих руках, Василь.
Бурцев попробовал натянуть лук взрослого воина. Увы и ах! Видать, не те мышцы качал. Слабоват он еще для подобных тренажеров. Дядька Адам – тот, может быть, и совладал бы, а вот омоновец, больше привыкший палить на стрельбищах из автомата, – никак. Арбалет – еще куда ни шло, но вот лук степняка…
Как справиться с упругой косичкой воловьих жил, как удерживать ноющими пальцами тугую тетиву и стрелу, как прицелиться, да на полном скаку?! Нет, все это было выше его понимания.
– Ладно, не пытайся. – Дмитрий забрал лук. – Все равно наша дружина больше врукопашную рубится.
Помимо оружия Бурцева снабдили всем необходимым для похода. Хан Кхайду не требовал от союзников вооружаться по монгольскому образцу. Зато прочая амуниция оказалась унифицирована в лучших традициях регулярной армии. У каждого воина была палатка или хотя бы пара теплых шкур. Кроме того, в походе ему полагалось иметь два кожаных мешка‑турсука. Мешки эти использовались не только для хранения воды и пищи, но и при переправах через реки. Надутые воздухом, они хорошо держали на воде и человека, и его поклажу.
Походное меню в войске кочевников было без изысков: просо, вяленое мясо да сухой кислый сыр‑крута. Ну и, конечно, провиант, что доставался им по праву победителя на захваченных землях. Если припасы истощались, войско могло обходиться без воды и пищи до десяти дней. Степняки просто пускали кровь лошадям и пили ее. Впрочем, польские княжества – не безжизненные выжженные солнцем степи. Здесь пить лошадиную кровь пока еще никому не приходилось.
Кроме запасов провизии и воды, каждый воин хана вез с собой веревки, походный топор, сито для просеивания муки и очистки грязной воды, шило, нитки, иголки, пилки для затачивания оружия.
– Кстати, – заметил Дмитрий. – За отсутствие любого из этих предметов Чингисхан мог казнить своего воина. Кхайду не столь строг, особенно с союзниками, и из‑за потерянной иголки головы не лишает. Но вот трусость в бою карается без пощады. Побежит с поля брани один человек – казнят весь десяток. Побежит десяток – казнят сотню. Казней не будет лишь в том случае, если в бегство обратится все войско. Но такого, по крайней мере при мне, еще не случалось.
Еще бы! Трудно обратить в бегство армию, каждый солдат которой знает, что, спасая собственную шкуру, он обрекает на неминуемую смерть себя и своих товарищей после сражения. Ни шагу назад, в общем… Законы военного времени покруче сталинских расстрелов на передовой.
– Поэтому предупреждаю сразу, Василь, – продолжал Дмитрий. – Коль увижу, что ты начинаешь пятиться перед супостатом, зарублю вот этим самым мечом.
Бурцев промолчал. Но раз уж на то пошло, то же самое вправе сделать и он, стоит десятнику смалодушничать в бою.
– Зато можешь быть спокоен, – Дмитрий подмигнул. – В полон тебя ни поляки, ни тевтоны не возьмут. Мы не позволим. С этим тоже строго: если кого‑нибудь пленят, татары опять‑таки убивают весь десяток.
Бурцев вспомнил брата Себастьяна с его пыточным арсеналом. Пожалуй, татаро‑монгольский вариант круговой поруки – не такая уж и плохая вещь.
Знакомое уже «Бр‑р‑рум‑бам‑п» громыхнуло вдруг где‑то на краю лагеря. И еще раз, и еще.
– В чем дело? – встревожился Бурцев. – Нападение?
– Нет, – мотнул головой десятник. – Сигнал сбора на казнь. То, о чем я тебе говорил. Смерть – она легка на помине.
– И часто у вас такое происходит?
– Не‑а. С тех пор, как вошли на польские земли, – в первый раз. Так что, думаю, стоит посмотреть. Особенно тебе, Василь. Оно полезно будет. Идем!
В «полезности» предстоящего зрелища Бурцев сомневался. Но последнее слово десятника прозвучало как приказ. А в войске, где царят столь крутые нравы, пререкаться с командиром – себе дороже. Он предпочел не ерепениться. Пока, по крайней мере.

Глава 51

Мрачное действо происходило в круге, освещенном множеством факелов – их держали неподвижные воины с угрюмыми лицами и обнаженными саблями. Огонь шипел, злобно плевался яркими брызгами, чадил в черное небо густым дымом, то и дело вздрагивал на ветру, отражаясь в стали клинков и узких щелочках глаз одинаково недобрым блеском.
Барабанщики за пределами огненного круга мерно поднимали и опускали огромные колотушки на натянутую кожу своих тамтамов.
Суровые лица, суровые взгляды…
В центре круга располагалось странное сооружение. Несколько жердей, врытых в землю, отдаленно напоминали каркас юрты, еще не покрытой шкурами. Поверх этой ребристой конструкции были перекинуты веревки из конского волоса. На веревках в хитроумном переплетении узлов покачивались топор и с пяток тяжелых камней в прочной сетке. Под ними – бревно.
Плаха, что ли? Да нет, больше похоже на… Неужто гильотина? Ну конечно! Веревки скручены не абы как: привязанный к ним топор рухнет точно на деревянную колоду, а каменная гроздь, навешанная для тяжести, придаст удару достаточную силу, чтобы отделить голову от тела. Наивные французы, гордящиеся изобретением своей великой революции. Знали бы они…
С дюжину осужденных лежали лицом вниз на голой земле. Все без оружия и доспехов. Но по одеждам можно различить их прежний статус. Большая часть – нукеры какого‑то князя‑нойона. Сам князек, похоже, валяется тут же. Простых лучников карачу было лишь двое. Один трясся мелкой дрожью. Остальные осужденные ждали исполнения приговора с завидным достоинством.
Веревки, как заметил Бурцев, опутывали только руки простолюдинов. Наверное, вязать знать без особой нужды здесь не принято. А сейчас таковой необходимости нет. Вырваться из огненного кольца, ощетинившегося кривыми саблями, просто невозможно. Да никто и не пытался.
Барабаны смолкли. Народу собралось достаточно, чтобы начинать…
На освещенное факелами пространство вступил хан Кхайду в окружении телохранителей. Среди ханской свиты затесался и китаец Сыма Цзян. Движения его были суетливыми, взгляд – бегающий. Казалось, китайцу предстояла неприятная работа, которой он хотел бы избежать, но не мог.
– А этот‑то чего сюда влез? – шепотом спросил Бурцев.
– Сам не понимаю, – пожал плечами Дмитрий. – Раньше он только огненные да громовые шары делал Кхайду‑хану.
– Не только, – раздался рядом тихий голос. Бурангул! Сотник говорил по‑татарски, глядя не на своих собеседников, а в огненный круг:
– Мудрец из Китая Сыма Цзян будет казнить простолюдинов так, как это делается на его родине. По приказу Кхайду‑хана карачу должны погибнуть позорной смертью – их жизнь отнимет не рука палача, а сброшенный сверху топор.
Со смертниками в бедных одеждах не церемонились. Кхайду‑хан отдал приказ – и двое воинов из его свиты уложили дрожавшего всем телом лучника в деревянный шатрообразный каркас. Горлом на бревно, шеей под отточенное лезвие.
Желтолицый китаец подошел к перекрещенным жердям. Чтобы обрушить вниз смертоносную секиру, ему нужно лишь дернуть хитрый веревочный узел.
Ни торжественного зачитывания приговора, ни последнего слова приговоренных. Европейская напыщенность, связанная с насильственным умерщвлением человека, у азиатов не практиковалась. Все происходило проще, быстрее, а потому, вполне возможно, легче для осужденных.
В могильной тишине раздался стук металла и камня о дерево. Китайская гильотина сработала безукоризненно. Обезглавленное тело осужденного забилось в конвульсиях, кровяной фонтан окатил плаху и землю, отрубленная голова выкатилась между жердями.
Голова смотрела осмысленным еще и полным ужаса взглядом, губы казненного подергивались. Бурцев вздрогнул. Знакомое лицо? Или показалось?
Два воина оттащили труп. Еще двое помогли Сыма Цзяну поднять тяжелое лезвие и удерживали его на весу, пока китаец заново вязал узел. Сверху, с топора и камней в сетке, обильно капало.
Второй карачу лег под кровавую капель сам.
Еще одно знакомое лицо? Да! Один из лучников, с которыми отряд Освальда схлестнулся под стенами Вроцлава.
Легкое движение руки желтолицего палача. Нож гильотины рухнул вниз. Лучник, спасшийся от мечей польских партизан, погиб под топором в собственном лагере. Ну и нравы!
Теперь Бурцев узнавал знатных нукеров. Ошибки быть не могло: именно с ними бились краковские дружинники и воины добжиньского рыцаря возле осадного тына на «батарее» метательных машин. А князек… Это же тот самый нойон, с которого Бурцев собственноручно сорвал серебряную пластину! Так неужели?.. Неожиданная догадка промелькнула в его голове.
– За что этих людей приговорили к смерти, Буран‑гул? – спросил Бурцев у татарского сотника.
– Ясно за что – за трусость в бою.
– В каком? В каком бою, Бурангул?
Юзбаши нахмурился:
– Под стенами Вроцлава они не смогли уберечь осадные орудия хана Кхайду. А их тысячник Шонхор к тому же потерял серебрянную пайзцу Кхайду‑хана – награду, которую должен был хранить как зеницу ока.
Бурцев сокрушенно покачал головой. Неприятно ощущать себя невольным виновником казни.
– Бой под Вроцлавом был давно. Почему же этих несчастных казнят только сейчас?
– Несчастных?! – Бурангул сдвинул брови еще сильнее. – Из‑за них мы потеряли осадные орудия и огненный припас. Конечно, Кхайду‑хан мог казнить их сразу – прямо в Вроцлаве, но он поступил мудрее. Грядет великая битва, Вацалав. Скоро мы встретимся с войсками силезского князя Генриха и тевтонского магистра Конрада в решающем сражении. Так что сейчас от этой казни будет больше пользы. Тот, кто увидит сегодня позорную смерть в юрте смерти, укрепится духом перед предстоящей сечей. Ибо никому не захочется разделить участь недостойного Шонхора и его трусов.
Недостойного Шонхора и его трусов? Но Бурцев‑то хорошо помнил, как отчаянно дрались сегодняшние смертники с отрядом Освальда. Если это трусость, что же тогда в понимании Кхайду храбрость?!
Бурцев снова взглянул на диковинную гильотину. Кто ляжет под нее следующим?
А вот никто! Плаху с двумя глубокими зарубками оттащили в сторону. «Ассистенты» китайца отвязали окровавленный топор, высыпали из сетки камни и принялись разбирать «юрту смерти». Сам же Сыма Цзян, чьи длинные одежды покрылись кровяной сыпью, спешно удалился. Значит, миссия китайца выполнена и дальнейших казней не последует? Похоже на то. В татаро‑монгольском войске, как и везде в мире, элита имеет большее право на снисхождение, нежели рядовые члены сообщества. Ну и ладно. Наблюдать за дальнейшей процедурой обезглавливания все равно не хотелось. Одно дело зарубить противника в бою и совсем другое – жестокая казнь.

Глава 52

– Куда это вы оба?! Еще не все! – Бурангул задержал русичей Вацалава и Дмитрия. – Стойте на месте. Иначе вас сочтут сочувствующими осужденным и тоже вытащат в круг позора.
– Как так – не все? – удивился Дмитрий. – Плаху вон разобрали, топор унесли, катаец ваш тоже ушел.
– Ни топор, ни Сыма Цзян больше не нужны, – объяснил сотник. – Знатным воинам за былые заслуги оказана великая милость. Опытный палач умертвит их без пролития крови. Каждому известно: отрубленная голова и кровь, окропившая позорное место, обрекают душу казненного на вечные скитания и лишают ее возможности возродиться к новой, более достойной жизни. Человеку, которому с позором отсекли голову, закрыт путь в подземное царство мертвых Эрлик‑хана. Демоны, элчи и эрлики, не впустят его туда для посмертного упокоения.
– Так что же с ними сделают, со знатными воинами? – недоумевал Бурцев. – Сожгут заживо, что ли?
После гильотинирования он бы ничуть не удивился, увидев в татаро‑монгольском стане костры а‑ля святая инквизиция.
– Им переломят хребет.
Ничего себе, «великая милость»!
– Прошу слова, непобедимый хан! – возглас отчаяния вдруг прорезал тишину. Донесся он из освещенного факелами круга. На закричавшего нукера с немым укором и презрением посмотрели даже лежавшие рядом товарищи по несчастью.
Кхайду поморщился, но все же процедил сквозь зубы:
– Говори. Если тебе есть что сказать.
– Я прошу не за свою никчемную жизнь, непобедимый хан, – смертник кое‑как совладал со своим голосом и старался по возможности сохранять достоинство, – а за своего господина тысячника Шонхора. Он никогда не слыл трусом. А под Вроцлавом мой господин отправил на штурм своих воинов, почти не оставив при себе охраны. И именно в этот момент его хотели пленить. Если бы мы не отступили за осадный частокол…
– И для тебя, и для твоего господина было бы лучше, если бы вы этого не сделали, а просто отбили атаку, как и подобает воинам народа великого Темучина, – сурово произнес Кхайду. – В том бою даже старый мудрец из Китая повел себя достойнее, чем вы. А ведь он ученый муж и вовсе не обязан ввязываться в сражения.
– Непобедимый хан! У нас не было иного выхода! Лесные разбойники пробились к моему господину. Один из них, которого я почему‑то вижу сейчас здесь, сорвал с его груди неприкосновенную пайзцу.
– Если твой господин позволил сделать это, значит, пайзца была дарована недостойному. Все.
Хан взмахнул рукой. Из‑за его спины выступил крепкий хмуролицый воин с длинной тяжелой дубиной в руках. Воевать с такой оглоблей несподручно, биться в палочном бою Божьего суда – тоже. Но вот…
– Палач, – прошептал Бурангул. Дмитрий тихонько присвистнул:
– Так он что же, этим самым ослопом хребты ломать будет?
Ему не ответили. И так все было ясно.
– Непобедимый хан! – еще раз воззвал нукер без особой, впрочем, надежды. – Я прошу по…
– Замолчи! – Разъяренный рык пронесся над освещенным кругом. Нет, это не хан потерял терпение. На своего подчиненного орал сам тысячник Шонхор. – Перестань позорить себя и меня, сын пса, и прими смерть достойно.
Нукер осекся на полуслове, уткнулся лицом в землю. И стал первой жертвой палача. Описав широкую дугу, дубина врезалась в спину воина. Вскрик и треск. Хруст человеческого позвоночника был сродни звуку, что издает в тишине леса толстая, но подгнившая ветка под лошадиным копытом.
Еще удар, еще крик, еще омерзительный хруст.
А вот третий нукер даже не вскрикнул.
Человек с дубиной перебивал позвонки с одного удара, оставляя жуткие, но почти бескровные вмятины на спинах. И со степенностью профессионала шел к следующей жертве.
Нет, все это уже слишком.
– Непобедимый хан! – Бурцев шагнул вперед, раздвигая факельщиков.
Два кривых клинка мгновенно скрестились у него под подбородком, преградив путь. Собственной шеей Бурцев ощутил, насколько хорошо отточены изогнутые лезвия.
Теперь все смотрели только на него. И воины за оцеплением из огня и обнаженного металла, и факельщики, и свита хана, и сам хан, и приговоренные к смерти. Даже палач, прервав размеренную работу, озадаченно обернулся на его голос. Только три человека с перебитыми спинами глядели куда‑то в ведомую им одним даль. Они еще были живы. Но им было уже все равно.
– Непобедимый хан! Прошу слова!
Брови Кхайду чуть приподнялись. Потом сдвинулись. И все же хан кивнул бывшему полонянину.
Сабли, впившиеся в горло Бурцева, недовольно скрежетнули друг о друга, расползаясь в стороны. Он тронул шею рукой. Кровь. Располосовали‑таки кожу, бусурмане. Ладно, могло быть и хуже.
– Что ты хочешь сказать мне, русич?
– Только одно, непобедимый хан. Ты казнишь воинов, которые храбро бились под Вроцлавом. Я могу засвидетельствовать это.
– Храбро? – По губам хана скользнула недобрая улыбка. – Если ты, русич, и твои польские друзья не полегли там все до единого, значит, недостаточно храбро. Если пайзца Шонхора оказалась у тебя, значит, недостаточно храбро. Если сгорели мои осадные орудия и вся зажигательная смесь, значит, недостаточно храбро. Это должно быть ясно даже глупцу!
Последнюю фразу Кхайду выкрикнул, обращаясь уже ко всем собравшимся. Оратор, блин…
Обратно за факелы Бурцева втянули четыре руки – Дмитрий и Бурангул неодобрительно качали головами.
– Дурень, ты в своем уме? – Русский десятник таращил глаза и раздувал ноздри. – Ишь, чего удумал. Лезть в круг и перечить хану. Ты ж сам за малым в том кругу не остался. Казнили бы тебя под горячую руку – и дело с концом.
– Считай, что тебе повезло, – поддакнул Бурангул. – Отделался царапиной на шее, а мог бы и головы лишиться. Ты ведь не знатный нукер, хребет ломать тебе не станут.
Кхайду тем временем вглядывался в лицо опального тысячника. Палач растерянно переминался рядом. Приказа продолжать казнь он не получил.
– Встань, Шонхор! – наконец приказал хан. Тот медленно поднялся. Глаза не выражали ничего. Абсолютно.
– За тебя просят уже второй раз, Шонхор. И знаешь что? Если хочешь, я сохраню тебе жизнь.
Осужденный побледнел.
– Я могу поступить по примеру предков, с позором изгоняющих трусов в Великую Степь. Ты волен уйти из лагеря, Шонхор. Ты пойдешь пешком, без лошади. У тебя не будет оружия и доспехов. Только колчан, набитый конским навозом вместо стрел. Жители войлочных кибиток всюду станут встречать и провожать тебя плевками. Так что ты выбираешь? Позорное изгнание или бескровную смерть?
Тысячник не ответил. Он просто лег на землю у ног палача.
Кхайду кивнул. Дубина взлетела вверх и опустилась. Еще один хрусткий звук нарушил тишину.
Бурцев поймал взгляд угасающих глаз, обращенных в его сторону. Жизнь человека с перебитым позвоночником угасала слишком медленно.
– Нет больше желающих вступиться за тех, кто заслуживает смерти? – Кхайду‑хан оглядел толпу.
Толпа молчала. Факелы чадили. Палач работал. Скоро все было кончено.
– Надо отдыхать, – проговорил Бурангул. – Идемте.
– А как же они? – Бурцев растерянно указал на казненных. И еще живых.
– Они умирают. Не сразу, но скоро. Тела их оставят на съедение зверям и птицам. Не стойте долго возле этих тел, русичи. Здесь слишком много плохой смерти. Надо отдыхать…
Впрочем, толком отдохнуть не удалось никому. Под утро о Шонхоре и его воинах забыли напрочь. На лагерь напали поляки…

Глава 53

Дерзкое и отчаянное то было нападение. Небольшой отряд – сотни полторы – всадников налетел со стороны леса стремительно и неожиданно. Под прикрытием подлеска и густого тумана полякам удалось подобраться к вражескому стану почти вплотную. Привычные к лесному бою, они в считанные секунды расстреляли из арбалетов конный сторожевой отряд, встретившийся на пути: с десяток людей и лошадей, утыканных короткими толстыми стрелами, повалились в мягкую хвою и мох, так и не успев поднять тревогу. Затем без шума и суеты была вырезана охрана на краю лагеря. Только после этого нападавшие размотали тряпки с конских копыт и вырвались из предутреннего тумана, подобно бесам из преисподней. Боевые кличи поляков и вопли избиваемых кочевников слились воедино.
Бурцев, так и не сомкнувший глаз, выкатился из засаленного «спальника». Вовремя! Покинутые им шкуры – дурно пахнущие, но такие теплые и уютные – пронзил арбалетный болт.
Дмитрий оказался еще расторопней: новгородец уже стоял на ногах в полном боевом облачении. Кольчугу десятник, в отличие от Бурцева, на ночь не снимал, а щит, шлем и меч всегда держал на расстоянии вытянутой руки.
– Поляки! – рявкнул Дмитрий. – Всем к бою!
Бурцев подхватил саблю и щит. Шлем в поднявшейся суматохе кто‑то запнул невесть куда.
Вокруг суетились русичи и люди Бурангула. Татарский сотник что‑то кричал, размахивал руками. Его стрелки, отбросив бесполезные луки со спущенными тетивами, хватались за копья и сабли. Кочевники, не привыкшие биться в пешем строю, пытались поймать напуганных лошадей. И падали, сбитые вражескими конниками.
Мимо Бурцева вихрем пронесся всадник с золотыми рыцарскими шпорами и в кастрюлеобразном шлеме. Польский меч ударил в железную нашлепку в центре щита, отскочил. Бурцев пошатнулся. Рыцарь умчался дальше. По пути он зарубил запутавшегося в спальных шкурах монгольского воина. Потом под его клинком пала обезумевшая от ужаса мохнатая лошадка без седока.
Поляки рубили и кололи с яростью одержимых. И людей, и коней.
«Неужто Освальдовцы?!» – встревожился Бурцев. Добжиньский рыцарь на поверку оказался преизрядной свиньей, но все‑таки биться с недавними союзниками не хотелось.
Впрочем, нападавших было слишком много. В лесном лагере Освальда не набралось бы столько хорошо вооруженных конных воинов. И потом… Добжинец был там единственным рыцарем, а здесь их десятка полтора‑два. И каждый со своими оруженосцами… Нет, в эту атаку поляков вел другой вожак – не менее отважный и опытный, но другой.
Нападавшие широкой дугой продвигались от леса, вырубая, выкашивая все на своем пути. Скакали в три ряда. Впереди – рыцари, за ними – прикрывавшие своих панов с флангов конные арбалетчики, кнехты и оруженосцы. Последними мчались слуги с факелами. Когда они успели запалить огни – еще в лесу или уже в лагере, сунув приготовленные факелы в дотлевающие костры часовых, – Бурцев так и не понял. Но в предназначении огня сомневаться не приходилось. Факельщики, следовавшие по расчищенному рыцарями пути, старались поджечь все, что попадалось под руку. В лагере уже пылали пара десятков палаток простых воинов и шатер какого‑то знатного нойона.
Скоро, совсем скоро поджигатели доберутся до мешков с порохом и до снаряженных, готовых к бою бомб Сыма Цзяна. Вряд ли сами они понимают, что произойдет, если в кучу турсуков с «громовой смесью» сунуть пылающий факел.
Польские рыцари уже прорубились к опасному грузу. И тут встретили достойный отпор. Пешие русичи и татары Бурангула сдержали натиск всадников, используя груду мешков в качестве баррикады. Бой на пороховой бочке!
Бурцев бросился в самую гущу схватки. Туда, где копытами огромного коня топтал турсуки всадник в шлеме‑ведре, украшенном жутковатыми рогами. Видел Бурцев уже этот шлем. И герб на щите – черного орла на желтом фоне и белого льва – на красном – тоже имел удовольствие лицезреть неподалеку от Сродовской крепости. Герб Куявии. Герб князя Казимиpa, похитившего Аделаиду… Пришло время рассчитаться, княже. За все рассчитаться.
Под копытами Казимирового коня лопнул пухлый бок прочного турсука. Рыцари из княжеской свиты вспороли копьями еще три или четыре мешка. Грузно выкатились связки шипастых «громовых шаров». Грязный пороховой ручеек заструился из прорех на землю. Вот теперь точно достаточно одной‑единственной искры, чтобы…
Плевать! Слуги‑факельщики, жгущие шатры и палатки, еще далеко, а Казимир – вот он, собственной персоной! Отбросил сломанное копье и, как заведенный, орудует тяжелым рыцарским мечом.
Пробирался Бурцев к князю, нимало не заботясь о том, как будет действовать дальше: пеший, бездоспешный, с щитом и короткой сабелькой – против опытного конного воина при полном вооружении. Главное, добраться до похитителя Аделаиды, а уж там…
Бурцев едва успел подставить щит под наконечник кнехтового копья, целившего в грудь. Отбил меч куявского оруженосца. Отскочил от рухнувшего с коня окровавленного тела. Не то, не то, все не то! Ввязываться в схватку с рыцарской свитой и добивать раненых не входило в его планы. Прикрывшись щитом, Василий упрямо лез вперед – к Казимиру. От запаха человеческого и лошадиного пота, от крови, от поднятой сражающимися пыли и едкой вонючей пороховой смеси его мутило, а сыпавшиеся отовсюду удары едва не сшибали с ног. Порубанный щит, казалось, вот‑вот развалится на куски. Но ненавистные куявские орел и лев были уже совсем близко.

Глава 54

Конь Казимира, по самое брюхо заляпанный кровью и пороховой пылью, топтался по изрубленным трупам. Четверо пеших бойцов – двое русичей и двое стрелков Бурангула – уже пали от меча князя. Еще двое – Дмитрий и Бурангул – пока преграждали путь предводителю куявцев. Однако и их всадник уверенно теснил за пороховые мешки.
– Ка‑зи‑мир! – Бурцев бросился на князя. Крестовина рогатого шлема с узкой смотровой щелью обратилась к нему.
Вязкая смесь крови и пороха липла к ногам, мертвые тела, кожаные мешки и рассыпанные китайские бомбы мешали двигаться, но все же Бурцев успел. Он рубанул первым, рубанул с плеча.
Бурцев атаковал справа, и князь не успел подставить под его саблю орла и льва на своем щите. Изогнутый клинок ударил в бок, в правое подреберье, в печень, прикрытую кольчугой и кожаным панцирем. Располосовать толстую кожу! Порвать кольчужные звенья!
Да, прикрыться щитом князь не успел. Но он оказался прекрасным наездником. Легкое движение шпор, натянутые поводья – и животное поднялось на дыбы, чуть развернулось. Совсем чуть‑чуть. Казимир спас свою печень, в последний момент ускользнув от клинка, укрывшись за высокой передней лукой рыцарского седла… А лука из прочного дерева – это тоже щит, способный погасить даже смертоносный удар.
Сабля разнесла дерево в щепки, скользнула по седлу, по поножам Казимира, по плотной войлочной попоне боевого коня.
Ответный удар был страшен. Под тяжелым мечом князя Куявии щит Бурцева разлетелся на куски. Левая рука, принявшая удар, отсохла от боли. А Казимир поднимал клинок снова. Глухое рычание доносилось из‑под закрытого шлема‑топхельма.
Конец?
Опять звон, опять треск. Снова над ней, над родимой, – прямо над головой. Щит Дмитрия вовремя прикрыл Бурцева. И этот щит выдержал.
– Ноги! – заорал новгородец. – Подсекай ноги коню! Или брюхо вспарывай! Иначе ворога не достать!
Бурцев лошадей любил, но… Но свою жизнь он ценил больше. Потому и поднырнул под меч Казимира, норовя рассечь сухожилия куявского коня.
Маневр не удался. Князь резко подал скакуна в сторону, нанес сокрушительный удар. Дмитрий, прикрывавший атаку Василия, сам был беззащитен, и княжеский клинок опустился на шлем русича. Новгородского десятника отбросило за перепачканные кровью турсуки. А сабля Бурцева разрубила воздух. Совсем некстати под ногами оказался чей‑то труп. Да еще этот лопнувший мешок с порохом. И тяжелая шипастая граната китайского мудреца… Споткнувшись, Бурцев свалился в кроваво‑красную кашу, присыпанную «громовой смесью». Оружие выпало из рук. Теперь точно кранты!
И снова он ошибся.
Второй раз от неминуемой смерти его спасла сабля Бурангула, подставленная под удар Казимирова меча. Меч скользнул в сторону. Куявец же с глухим ревом опять вздернул коня на дыбы. Мелькнули тяжелые копыта, раздался смачный звук удара подковы о человеческое тело. Татарский сотник откатился в сторону.
Бурцев судорожно шарил рукой в поисках потерянной сабли. Нет! Ничего нет, кроме… Правая кисть целиком ушла в прореху лопнувшего мешка. Да, ничего, кроме вонючего порошка. Зато этого добра – навалом!
Он зачерпнул китайской «громовой смеси». Сам подскочил вплотную к коню противника. Левая рука мертвой хваткой вцепилась в поводья. Бурцев повис на них всем телом, не давая всаднику вновь поднять животное на дыбы и укрываясь за лошадиной шеей от меча куявца.
Потом все было просто. И быстро.
Он пихнул в конскую морду жмень пороха. И отпрянул назад.
Грязно‑серое облачко окутало голову животного. Тяжелая пыль забилась под стальную маску‑налобник, попала в глаза, в ноздри, в пасть. Едкая смесь, сдобренная кровью, залепила морду рыцарского коня. И конь взбесился.
Нет, князь, не упал. Мастерство опытного наездника позволило ему удержаться в разбитом седле. Но и остановить полуослепшего, обезумевшего от боли скакуна Казимир не смог.
Конь не реагировал ни на шпоры, ни на повод, раздиравший пасть, ни на злые окрики хозяина. Он несся прочь, отфыркиваясь и отплевываясь «громовой смесью».
Примеру князя тотчас же последовала его свита. Рыцари, оруженосцы и кнехты торопливо разворачивали лошадей. Неожиданный маневр Казимира в сторону леса был воспринят ими как сигнал к отступлению. Новгородцы и лучники Барангула навалились на противника. Но опасность‑то сейчас была в другом!
– Факельщики! – надсадно заорал Бурцев. – Отсекайте факельщиков! Не подпускайте их сюда.
Кричать пришлось дважды – по‑русски и по‑татарски.
Слава богу, дошло! Русичи и бурангуловцы обратили наконец взоры туда, куда он указывал, – на всадников с факелами. Те тоже намеревались проскочить вслед за своими панами мимо потрепанной баррикады из кожаных мешков. Поляки размахивали факелами, отгоняя противников. Огненные брызги летели во все стороны. Одна такая искра в пороховую кучу – и победа над куявцами станет пирровой.
– Вперед!!! – Бурцев подхватил с земли монгольское копье с бунчуком и первым бросился навстречу поджигателям.
Его услышали. И его послушались. Наверное, потому, что больше в этой суматохе слушать было просто некого, а развевающийся над головой Василия бунчук доходчивее всяких слов указывал направление атаки.
Стычка произошла буквально в нескольких шагах от пороховых россыпей. Противостоять пешему, но превосходившему по численности врагу конные факельщики не смогли. Трое несчастных – один новгородец и двое стрелков Бурангула, одежды которых особенно сильно пропитались кровью и порохом, сами превратились в мечущиеся живые факелы и были затоптаны польскими лошадьми. Но уже через пару минут все закончилось: куявцы перебиты, а победители спешно тушили догорающие среди трупов огни. Дмитрий уцелел. Чуть пошатываясь, держа в руках шлем, выдержавший удар Казимирова меча, новгородец подошел к Бурцеву. Из уголка рта унбаши сочилась струйка крови. Правый ус и добрая половина пропыленной порохом бороды уже окрасило красным.
– Ну, как ты, Дмитрий?
Десятник хлопнул его латной рукавицей по плечу – той самой рукавицей, которой при первом знакомстве так славно заехал Бурцеву в зубы.
– Наш новгородский шелом куявскому мечу ни в жизнь не пробить, – оскалился Дмитрий. – А уж клинок, который проломит голову мне, – тот и подавно не выкован.
Бурангул тоже оказался живучим. И везучим: доспехи смягчили чудовищный удар конских копыт.
– Бывало и похуже, – заверил кочевник Бурцева.
– Ну, спасибо, что выручили. Если б не твой щит, Дмитрий и не твоя сабля, Бурангул…
– Да ладно тебе, – отмахнулся новгородец. – У нас в бою завсегда так, правда ведь, Бурангулка?
Сотник серьезно кивнул.

Глава 55

– Духи огня сегодня милостивы к нам! Они не тронули громовую смесь!
О, сам Кхайду соизволил явиться! Милостивые духи огня, значит? Вот как запросто все объясняется у могущественных ханов.
– Но без воинской доблести милость духов оказались бы не столь очевидной. – Кхайду словно угадал мысли Бурцева. – И доблесть будет вознаграждена! Твоя доблесть – в особенности, русич Вацалав. Я видел твой подвиг. Я доволен им.
Хан в боевом облачении величественно восседал на крепком коньке. Позади сгрудились нукеры личной гвардии, все в седлах, все при полном вооружении. Когда они только успели влезть в свои чешуйчатые панцири? Был, впрочем, в свите хана и один бездоспешный человечек – желтолицый Сыма Цзян. Его узкие глаза заметно расширились, когда китаец измерил взглядом расстояние от затоптанных огней до рассыпанных дорожек пороха. Знаток «громовой смеси» и мастер гильотинирования зацокал языком.
– Надо бы погоню снарядить, – устало произнес Бурцев. – Поляки ушли в лес.
– Знаю, – ответил Кхайду. – Две сотни уже прочесывают окрестности. Скоро к ним присоединится еще две.
Хм. А нам здесь хотя бы одна не помешала. Ох, как кстати, пришлась бы подмога в бою с куявцами. Ведь были же у тебя, хан, готовые к битве нукеры. Вон они – толпятся за спиной.
Проницательный хан вновь понял его без слов:
– Хочешь спросить, русич, почему к вам не пришла помощь?
В данном случае насупленное молчание было знаком согласия. Кхайду понимающе кивнул:
– Поляки слишком близко поднесли свои факелы к громовому порошку. И послать к вам моих лучших воинов означало бы отправить их на гибель. А зачем увеличивать число ненужных жертв? Вы должны были сами бороться за свое спасение. Или погибнуть. Вы победили.
Понятненько… Хан, желая ограничить число потенциальных смертников, не стал гнать на пороховую кучу элитную гвардию. Все правильно. Все разумно. Все логично. И все же сердцем, не отошедшим еще от горячки боя, Бурцев никак не мог постичь эту восточную логику.
– Ну, а лучники? – Он взглянул в глаза Кхайду. – Твои хваленые стрелки, непобедимый хан? Они‑то могли поддержать нас? Неужели никто в лагере не успел натянуть тетиву на лук?
Кхайду ответил спокойно:
– Лучники были готовы и ждали моей команды. Но помочь стрелами воинам, уже сошедшимся с врагом в рукопашной схватке, нельзя. Можно или не стрелять вообще, или стрелять, чтобы перебить всех без разбора и спасти тем самым запасы громового порошка. Мне советовали второе…
Кхайду взглянул на китайца. Сыма Цзян опустил глаза.
– … но я выбрал первое, Вацалав. Тех, кто отступает под натиском врага, я караю. Тех, кто храбро сдерживает натиск, я милую и воздаю героям должные почести. Иначе мне не будет веры среди воинов. А вера – она важнее громовой смеси.
Бурцев замер, ошарашенный. Выходит, они бились с поляками под прицелом ханских лучников!
– Ты достойно проявил себя в бою, Вацалав. Ты обратил в бегство польского нойона и всех его нукеров. Ты остановил всадников с факелами и спас громовую смесь. Ты истинный богатур, русич.
Бурцев усмехнулся. Богатур, значит? Вот откуда пришло на землю святорусскую грозное слово «богатырь»… Ладно, раз не суждено стать рыцарем, побудем пока богатуром. Впрочем, одним «богатурством» дело не ограничилось.
– Твои соплеменники из новогородских земель после гибели Федора так и не выбрали нового предводителя. – Кхайду‑хан взглянул на русичей. – А не пора ли сделать выбор? Сегодня. Сейчас.
Новгородцы одобрительно загудели.
– Вижу, храбрые русы уже сейчас готовы выполнять твои приказы, – продолжал Кхайду. – Это хорошо. На таких воинов можно положиться. Отныне ты – мой юзбаши, Вацалав, и воевода всей русской дружины.
Юзбаши так юзбаши. Нет, ханская милость – конечно, приятно. Но Казимир‑то ушел. Посланный вдогонку отряд степняков вряд ли достанет куявского князя в польских лесах. И Аделаида по‑прежнему находится в руках похитителей. Тут не то что сотником – да хоть тысячником, хоть темником ханским стань – все едино. А ведь был же такой шанс сорвать свадьбу куявского князя и малопольской княжны. Такой шанс! Завалить женишка – и дело с концом. Не завалил…
– Ты недоволен, Вацалав? – нахмурился Кхайду‑хан. – Ты не желаешь вести в бой людей, которые поверили в тебя?
– У них есть более достойные вожди, хан. – Бурцев кивнул на Дмитрия.
– Не дури, Василь, – прогудел десятник. – Не гневи понапрасну ни меня, ни хана. Новогородцы тебя признали своим новым воеводой, так что и ты уж не откажи.
Бурцев обреченно вздохнул. В западных дружинах и рыцарских отрядах во главу угла ставилось знатное происхождение. Неблагородный человек, будь он хоть семи пядей во лбу, не мог отдавать приказы. Только подчиняться. Здесь же все иначе. Выбиться в люди хваткому, смелому и сообразительному воину татаро‑монгольской армии гораздо проще, даже если предки не проторили ему широкой дороги к славе и богатству. Вот и у Бурцева карьерный рост – налицо. Совсем недавно он был бесправным пленником, а теперь – нате вам, пожалуйста: сотник‑юзбаши и воевода в одном лице. Этак и самого хана подсидеть недолго.
– Хрен с вами, – пробормотал Бурцев.
Новгородцы заулыбались. Кхайду понял, что предложение принято. И тоже довольно осклабился. Хан вовсе не горел желанием устраивать показательную казнь за непослушание для своевольного, но перспективного воина.
Кхайду повернул коня к своему шатру. Нукеры‑гвардейцы последовали за своим предводителем. Среди пороховых россыпей остался только Сыма Цзян. Желтолицый старик сокрушенно качал головой.
Принимая командование, Бурцев наивно предполагал, что под началом сотника‑юзбаши состоит именно сотня бойцов, ну, может быть, плюс‑минус лапоть, то есть рота или около того. Однако четкое деление на десятки‑арбаны, сотни‑ягуны и тысячи‑минганы усматривалось лишь в татаро‑монгольских туменах. Так, поредевший после схватки с куявцами отряд Бурангула Кхайду‑хан дополнил воинами из другой потрепанной в боях сотни. В результате получилась полноценная рота «коннострелков».
Союзников же татаро‑монголы редко мешали ео своими воинами, и в этом, пожалуй, был определенный смысл: управлять в сражении разноязыкой ратью, привыкшей и воевать по‑разному, все‑таки проблематично. А посему союзники дробились на десятки и сотни самостоятельно и иногда образовывали особые воинские единицы.
Свою дружину русичи именовали не сотней‑ягуном, а полком. По давней новгородской традиции, состоял он приблизительно из двухсот воинов конной рати с запасными лошадьми. Как растолковал Дмитрий, в Новгороде вообще имелось лишь два рода войск: рать конная и рать пешая, или ладейная, то есть передвигавшаяся на ладьях. Как таковые, отсутствовали даже лучники, которым положено завязывать сражение. Луками и арбалетами в той или иной мере владели все воины, но перестрелкам с врагом они всегда предпочитали рукопашную.
Хотя новгородский «полк» и понес ощутимые потери, все равно таким количеством людей Бурцеву командовать еще не приходилось.
– Привыкнешь! – подбодрил его Дмитрий. – Главное, что новгородцы тебя зауважали. Ну, осваивайся пока, а я пойду. Ребята мои нашли тут раненых куявцев – двух кнехтов и факельщика. Надо бы отвести их к Кхайду. Может, расскажут чего…
– Иди, – согласился Бурцев. – Мне тоже тут нужно…
Как на древнерусском сказать «перетереть базары», он не знал.
– Надо мне, в общем…
Бурцев направился к пороховому запасу татаро‑монгольского войска, где среди трупов и затоптанных турсуков уже суетился Сыма Цзян, сгребая рассыпанный порох в невесть откуда взявшиеся мешки и мешочки.
– Эй, Поднебесная! – негромко окликнул Василий по‑татарски. – Как там тебя, Сема Цзянов…
Пожилой китаец поднял голову. Вблизи он казался еще старше. Такому место не в походе, а в мягкой постели с «уткой» под кроватью
– Что угодно, великая юзбаши Васлав? – Улыбка китайца напоминала сейчас одну из многочисленных морщин на смятом желтом лице.
– Дед, это ты подбивал хана утыкать нас стрелами вместе с поляками?
Ротовая морщина азиата стала шире. В ней появились зубы. Весьма даже неплохие для такого возраста – крепкие, острые. Китаец поднялся, едва достав седой макушкой до груди Василия.
– Порошок грома и молнии способна сотворять чудеса, юзбаши Васлав. – Китаец, по своему обыкновению, смешно коверкал татарскую речь. – Моя порошок крушить каменя и броня. Моя порошок вселять ужас в сердце врага. Моя порошок нужен, чтобы всегда был победа. Злая поляка поджигать моя порошок. Без порошок нет победа…
– Вообще‑то для победы нужны еще и воины. Причем живые, а не перебитые стрелами. С одним порошком много не навоюешь, старик.
– Воины у хан Кахайду много, громовой порошок мало, храбрая русича, – упрямо твердил китаец.
Бурцеву захотелось отвесить ему пару оплеух, чтоб раз и навсегда вышибить из ханского советника эту махровую азиатчину. Генералы всех времен и народов, которые ни в грош не ставят солдатские жизни, были ему крайне несимпатичны. Но ведь не драться же со стариком, в самом деле!
Китаец тем временем вновь склонился над пороховыми россыпями.
– И все‑таки, дед, – Бурцев склонился к старику, тронул за плечо, несильно, но ощутимо сжал пальцы. – Впредь не давай хану подобных советов. Иначе я за себя не руча…
Дедок чуть изогнулся, как бы поворачиваясь к Бурцеву, а как бы и нет. Одно‑единственное неуловимое движение – и в следующее мгновение ноги вдруг утратили опору, а под обеими коленками заныло. Удар старого китайца был резким, сильным и точным.

Глава 56

Такой прыти от сухенького и безобидного на вид старичка Бурцев не ожидал. Потому и не успел сразу среагировать должным образом. Со стороны, наверное, было похоже, будто он просто поскользнулся в луже не подсохшей еще крови. По крайней мере, никто не спешил их разнимать.
Ничего ж себе, приемчик! А ведь дедок, пожалуй, и убить может, если дотянется до жизненно важных точек. Боевой инстинкт рукопашника сработал на автомате. Бурцев перехватил твердые пальцы, уже сложенные в жесткий пробивной клюв, резко крутанулся в пороховой пыли, рывком подтянул Сыма Цзяна поближе. Обвил правую руку противника ногами, взяв китайца на болевой захват. Дед шумно вдохнул, однако не вскрикнул.
Принуждать пожилого соперника к этому Бурцев не стал. Все равно клюв из трех пальцев уже утратил упругость стальной пружины и колючую прочность копейного острия – рука Сыма Цзяна расслабилась. Бурцев отпустил китайца.
Кряхтя и охая – больше для виду, чем по необходимости – старик поднялся. Встал на ноги и ошеломленный Василий. Под отбитыми коленками все еще болело.
– Ты чего, дед? Белены объелся?
– Видела моя воинов разная клана и школа, – проскрипел китаец. – Но никто не разговаривала со мной так непочтительно, как твоя, Васлав.
Вот те на! Ушуиста великого и ужасного обидел. Что ж, старость надо уважать. Эту простую истину желтолицый Сыма Цзян ему только что популярно объяснял – на пальцах. Буквально.
– Извини, отец, – примирительно сказал Бурцев. – Но уж и ты меня пойми.
Китаец будто и не слышал:
– Да, никто не позволяла себе такая непочтительность. Но и ни один воина еще не могла остановить моя. Твоя манера боя очень интересный. У каких мастеров твоя обучалася? И какой стиль твоя освоила?
Бурцев усмехнулся:
– Мастеров было много, отец. Ну, а стиль… Десанта‑омона‑рукопашка – такой вот наш стиль.
Желтолицый уважительно закивал:
– Большой стыд на мой седина. Я не знаю такая школа.
Бурцев развел руками – что ж, мол, тут поделаешь.
– Твоя опасная противника. – И без того узкие щелочки глаз сузились еще сильнее. – Больше опасная, чем русича Деметрий.
– Ты что, и с Дмитрием тоже дрался?
Бурцев усмехнулся. Любопытно было бы посмотреть спарринг бугая‑десятника с тщедушным китайским бойцом‑мудрецом.
– Не дралася. Только наблюдалася. Я здесь вообще ни с кем не дралася. Другая моя задача.
– И какая же у тебя задача, отец?
– Огненная шара с колючками и спрятанным громом делать для Кахайду‑хана. Горящая горшок делать. Стреломета и стенобитная машина делать.
– Требюше тоже твоих рук дело?
– Три‑бу‑шэ?
– Ну, здоровеная такая махина. Типа колодезного журавля. Та, что самые большие камни швыряла по вроцлавским стенам.
– Нет, это не моя делала. Эта машина для Кахайду арабская мудреца Хабибулла строила. Достойный человека Хабибулла – в Малая Польша погибла. А машина до Вроцалава дошла. Хойхойпао она называется.
Бурцев непроизвольно улыбнулся: уж очень похабно звучал китайский вариант требюше. «О» в устах Сыма Цзяна здорово смахивало на «у». Старик‑китаец улыбнулся в ответ. Из вежливости, наверное. Забавный старикан…
– Слушай, Сыма Цзянь, а зачем ты вообще отправился с Кхайду‑ханом за тридевять земель? Не всякий решится на такой поход в твои‑то годы. Да и Китаю вроде тевтоны не угрожают.
– Моя – ученая, Васлав, – с достоинством ответил дед. – А истинная ученая должна искать ответа на своя вопроса всегда и всюду.
– Вот как? И что же ты надеешься найти в Польше?
– Колдовская башня перехода, – торжественно провозгласил пожилой китаец. – Хан Кахайду не верит в сила башни, но моя читала древняя манускрипта. Там сказано о магия древняя племя ария. Ария возводила многая заколдованная башня. А башня побеждала пространства и открывала для пытливая ума прошлое и будущее. Где‑то в эта польская земля до сих пора стоит такая башня. Ее моя и разыскивай. Ради нее моя идти в поход.
У Бурцева медленно отвисала челюсть… Дружить надо было ему бы с этим Сыма Цзяном. С самого начала дружить, а не драться.
– Не сочиняешь, отец? – на всякий случай переспросил Бурцев.
– Моя не поэт и не придворная сказителя. Моя ученая. А о башня перехода знала даже арабская мудреца Хабибулла, Хабибула тоже искала в Польше магическая башня. Но араба не повезло. Может быть, мне судьба улыбаться. Это справедливо, ибо племя ария – моя предка.
Бурцев аж прихрюкнул от неожиданности. Неужели пресловутые арийцы – на самом деле древние китайцы. То‑то удивились бы фашисты и скины всех мастей.
– Истинная родина древняя племя ария – великий тайна, – продолжал Сыма Цзян. – Но в свитках императорская библиотека писано, что ею может быть или Тибета, или Поднебесная. Моя верит в арийская Поднебесная.
– Василь!
Эх! На самом интересном месте!
Десятник Дмитрий запыхался не на шутку:
– Слышь, Василь, тебя хан кличет.
Бурцев скривился от досады:
– К чему такая спешка‑то?
– Кхайду с толмачом допросил пленных поляков. Ну, тех раненых куявцев, что были с Казимиром. Слуга‑факельщик выложил как на духу все, что знал. Остальные чуть не убили его за это. Так что куявец наверняка сказал правду.
– Какую правду?
– Плохую, Василь, плохую. Ступай к ханскому шатру – там сам все узнаешь.
Его ждали. В походное жилище Кхайду нукерская стража пропустила Бурцева без проволочек, лишь для порядка окурив его дымком от костра.
Хан не восседал, вопреки обыкновению, на троне из роскошных подушек, а задумчиво расхаживал по юрте.
Войдя за тяжелый полог, Бурцев остановился в ожидании. Следом сунулись было нукеры, но небрежный жест хана отогнал их – стража с поклонами удалилась.
Кхайду перестал топтать сапогами с загнутыми кверху носками пыльный ковер, встал напротив посетителя. Несколько секунд он молча сверлил посетителя взглядом колючих глаз. Бурцев этот тяжелый взгляд выдержал.
– Слышал о плененном куявце? – наконец хмуро спросил хан.
Бурцев кивнул.
– Знаешь, о чем он поведал?
– Нет.
– Тогда слушай. Конрад Тюрингский сейчас главный советник у Генриха Силезского. Именно он послал куявского князя с малым отрядом следить за передвижением моих войск. Магистр хитер – он не рвется в бой сломя голову, а желает сначала вызнать о противнике все, что возможно. Пленный куявец говорит, что поляки, немцы и прочие союзники Генриха Силезского уже сейчас готовы выставить против нас сорокатысячную армию. Кроме того, к ней должна примкнуть рать богемского короля Венцеслава – пятьдесят тысяч конных и пеших воинов. Полонянин не знает наверняка, но утверждает, что подмога из Чехии вступит в Легницу со дня на день. А может быть, уже вступила. Случилось это или нет, должен выяснить ты.
– Я? – изумился Бурцев.
– Да. Ты ведь говоришь по‑польски?
– Уж, наверное, не хуже самих поляков, – признал он. – Но ведь у непобедимого хана есть и другие толмачи.
– Их выговор и внешность сразу выдают чужака. А мне, Вацалав, сейчас нужен не толмач, а лазутчик, готовый отправиться в Легницу.
– Что?!
– Под видом польского крестьянина‑беженца ты войдешь в город. Посидишь в тавернах, послушаешь разговоры воинов. Постарайся вызнать, когда все‑таки богемский король вступит в Легницу. Вызнаешь – сразу возвращайся. Это очень важное задание, юзбаши Вацалав.
Все правильно… За почетный чин юзбаши в татаро‑монгольском воинстве придется расплатиться сполна. Раз уж вознесли так высоко, то и пригрузят по полной программе.
– А если чехи уже объединились с поляками и немцами?
– Тогда возвращайся назад еще быстрее. В этом случае нам придется уклониться от битвы. Вести в чужих землях три неполных тумена на армию в девяносто тысяч воинов неразумно. Но будем надеяться на милость вечного Тенгри и всемогущей Этуген и исходить из того, что Венцеслав Богемский еще далеко. Я приказал готовиться к сражению. Сыма Цзян с полонянами и посланными им в помощь воинами уже изготавливает легкие стрелометы взамен тех орудий, что ты уничтожил под Вроцлавом. Метательные машины нам могут здорово пригодиться в битве.
Бурцев понимающе склонил голову. А чего ж тут непонятного: сжег осадную технику, так теперь, будь любезен, искупи свою вину – добудь важные сведения о противнике. Кхайду знал, когда и о чем говорить. Ладно, долг платежом красен, а по своим долгам Бурцев привык рассчитываться. Но все же неприятно, когда кредиторы напоминают о своих правах.
– А непобедимый хан не опасается, что я останусь в Легнице?
Кхайду, против ожидания, не вскипел. Лишь насмешливо скривил губы:
– Какой тебе в этом прок, русич? После всего случившегося князь Казимир и магистр Конрад казнят тебя, даже если ты надумаешь перейти на их сторону. Да и не возникнет у тебя мысли помогать тому, кто посягнул на твою любовь. Не из того теста ты слеплен, Вацалав. Да, кстати. Постарайся не сталкиваться в Легнице ни с Казимиром, ни с Конрадом. Думаю, оба они тебя запомнили хорошо и надолго.
Бурцев кивнул. Он тоже так думал.
– И еще… Если случайно увидишь девушку, которую разыскиваешь, держи себя в руках. В одиночку ты ей все равно не поможешь, но уж коль тебе удастся разузнать, где похитители держат твою возлюбленную, то позже – при штурме города ты найдешь ее без труда. Теперь ответь, ты согласен отправиться в Легницу?
Да, хан знал, когда и о чем говорить.
– Я еду, – глухо произнес Бурцев.

Глава 57

Его снарядили быстро. Крестьянская телега, с барахлом и зерном, захваченная в беженском обозе, замызганный тулупчик вместо доспехов, да совсем уж не по‑кметовски пухленький мешочек с польскими гривнами – на трактиры.
Десяток Дмитрия сопроводил Бурцева до передовых разъездов, дежуривших у тракта. К Легнице же он добрался сам – без приключений. Уже у самого города удалось примкнуть к небольшому обозу вроцлавских крестьян, спасшихся от облав кочевников. Бурцев объяснил обозному старосте – седому, но крепенькому еще мужичку, на повозке которого голосила домашняя птица, что бежит от «нечестивых язычников» из‑под Сродо. Больше его ни о чем не расспрашивали. Подавленные, напуганные, спешащие под прикрытие легницких стен, кметы не были расположены к долгим задушевным беседам. Единственное, что их интересовало, – скорость клячи, впряженной в телегу попутчика. Худая лошадка, впрочем, шла резво и нисколько не задерживала обоз.
Каменно‑зубчатые башни легницкого замка, внешние городские укрепления и предместья показались вдали почти одновременно с многочисленными пестрыми шатрами и штандартами, окружавшими город. Местечко за стенами нашлось не всем рыцарям. Однако определить по гербам, прибыли уже богемцы или нет, Бурцев не мог.
Городские ворота они миновали благополучно. Привратная стража – с полдюжины копейщиков в кожаных рубашках и клепаных шишаках задержала обоз лишь для того, чтобы проверить, достаточно ли в крестьянских телегах продовольствия. Староста громко убеждал воинов, что продуктов у них – в избытке: хватит и для собственного прокорма, и для вспоможения горожанам на случай – упаси Господи! – осады. Наскоро порыскав по поклаже и умыкнув, не особенно, впрочем, таясь, жирного гуся с телеги старосты, стражники согласились с доводами пожилого кмета. Одна за другой крестьянские повозки прогромыхали под аркой ворот.
– С тебя полмешка пшеницы, мил человек, – угрюмо обратился к Бурцеву старшой обоза. – За то, что сопроводили тебя до города и провели мимо стражи.
Вообще‑то такого уговора не было. К тому же в самом начале совместного пути он уже вручил кмету‑вымогателю полмешка отборной пшеницы. Но, видимо, поляка сильно расстроила потеря гуся. В принципе, можно было воспротивиться наглому рэкету да послать мужичка куда подальше. Однако начинать шпионскую деятельность со скандала не хотелось. Да и не повезет же он свое зерно назад.
– Дам целый мешок, если найдете в городе местечко для меня, моей коняги и телеги.
– Два мешка! – быстро сориентировался староста. – У меня есть хороший знакомый на постоялом дворе. Как раз возле рыночной площади и напротив трактира, которым не брезгуют кнехты и небогатые паны рыцари. Мы всегда останавливались там на ярмарках. Думаю, возьмут нас на постой и сейчас. Хочешь – присоединяйся.
– Идет! – они ударили по рукам. Перспектива посетить трактир, где собираются польские вояки, и послушать их застольные беседы Бурцева устраивала.
Узкие зловонные улочки. Домишки в один‑два этажа, тесно лепившиеся друг к другу. Тошнотворные помои, хлюпавшие под ногами, копытами и колесами. Редкие мостовые. Жуткая толкотня. Обилие вооруженных людей. И тревожное ожидание чего‑то неминуемого, неотвратимого… Этот средневековый городок Бурцеву не понравился. Ну разве что рыночная площадь.
Она поражала тишиной и спокойствием. Ни толп, ни привычного базарного шума. Вероятно, слухи о возможной осаде нанесли серьезный удар по городской торговле, и легницкий майдан нынче здорово обезлюдел. Чего нельзя было сказать о постоялом дворе, на котором остановился вроцлавский обоз. Для телег тут едва нашлось место, а «хороший знакомый» седого старосты смог предложить вновь прибывшим лишь тесный уголок в набитой мужиками, бабами, детьми и скотиной сараюшке. Вот и весь блат…
Бурцев, заплатив за постой, поспешил убраться из этого орущего, мычащего и кудахтающего бедлама. Деревянный одноэтажный трактир напротив – тоже шумный и переполненный – все же привлекал его больше. Да и информацию о богемцах там раздобыть проще, чем среди пришлых беженцев.
Аляповатая кривая вывеска над низенькой трактирной дверью гласила: «Панская кулявка». Для неграмотных и непонятливых под корявой надписью красовалось весьма условное изображение усатого рыцаря с громадным кубком на поясе. Из маленьких, ничем не прикрытых окон валил душный чад, густой сивушный запах и доносился шум застолья вперемежку с непристойными пьяными выкриками. В общем, за толстыми бревенчатыми стенами скрывалась явно не божья обитель.
Бурцев уже подходил к питейному заведению, когда из‑за угла – со стороны рыночной площади – на него вдруг налетела замечтавшаяся миловидная девушка лет двадцати с большой плетеной корзиной в руках. Простенькое – чуть ниже колен и с закатанными до локтей рукавами – зеленое платье не скрывало, подобно одеянию Аделаиды, ни рук, ни ног горожанки, а высокая грудь полячки, казалось, вот‑вот разорвет тесную недекольтированную ткань. Эта соблазнительная грудь и толкнула его посреди улицы.
– Ах! – Девушка от неожиданности выронила свою ношу.
Бурцев едва успел подхватить корзинку над зловонной придорожной канавой. Ценный груз – ворох платьев, аккуратно уложенных внутри, был спасен. Неплохих, кстати, платьев по местным меркам: все сплошь шелк, парча да яркая вышивка… Дорогие шмотки никак не вязались со скромным нарядом самой девицы. «Видать, не для себя обновки несет», – решил Бурцев. Судя по всему, незнакомка принадлежала к низшему сословию, однако от этого она вовсе не казалась менее привлекательной. Особенно понравились ему очаровательные ямочки на румяных щечках и бесенятские блестящие глаза молодой горожанки.
Девушка благодарно и не без кокетства улыбнулась, принимая корзину. Улыбка ей здорово шла, и Бурцев непроизвольно ответил тем же. Долго, однако, улыбаться им не дали. Громыхнула дверь трактира. Два красно‑рожих, пьяных в доску кнехта в толстых, засаленных поддоспешных рубашках и с длинными кинжалами на поясах вывалились на улицу. Один жирный, как боров, ругой тощий.
– О, глянь‑ка, Мацько, баба! – воскликнул толстяк. Бурцева он грубо отпихнул с дороги: – Пшел вон, деревенщина.
Тот, кого назвали Мацько, попытался облапать пригожую горожанку. Взвизгнув, девица оттолкнула кнехта корзиной. Солдафон, однако, напирал, прижимая жертву к сточной канаве:
– Ну же, красотка. Ты ведь не откажешь в ласке доблестным воинам князя Генриха Благочестивого?
Ох, хотелось бы сдержаться, искренне хотелось вести себя тише воды, ниже травы, но и не вступиться за девушку Бурцев не мог. Подобные сцены его бесили всегда.
Левая рука сама опустилась на плечо Мацько, резко развернула его, а правый кулак хрустко врезался в подбородок «доблестного воина». Клацнули зубы разинутого в изумлении рта. Пьяный кнехт повалился спиной в нечистоты. Через секунду за Мацько последовал и его товарищ более внушительной комплекции. Оба успокоились. Судя по ноющим костяшкам правой руки – надолго.
– Ого! – восхищено выдохнула горожанка. – Кмет, а бьется не хуже иного рыцаря. Тебя как звать‑то?
Бурцев вздохнул. До трактира дойти ему теперь, похоже, не суждено.
– Вацлав. А ты кто такая?
– Ядвигой кличут.
Девушка опасливо стрельнула глазами по сторонам:
– Знаешь, что, Вацлав, пошли‑ка со мной. А то эти двое, не ровен час, очухаются. Или дружки их искать начнут. Или стража городская появится. Избиение воинов Генриха Благочестивого – это не шутка. За такое простого кмета могут и казнить на площади. Идем‑идем, не стой. Заодно и корзину поможешь донести.
Бурцев не успел опомниться, а неудобная корзина с платьями уже оттянула руки. Но вообще‑то новая знакомая дело говорит. Не хватало сейчас попасть в темницу или на эшафот! Он последовал за девушкой. М‑да, а корзиночка‑то увесистая, даром что одни тряпки в ней.
– Для кого платья?
– Для госпожи моей, – затараторила Ядвига. Отойдя от опасного трактира пару кварталов, она снова расслабилась, заулыбалась. – Нынче люди осады и голода боятся, так что на рынке съестного днем с огнем не сыщешь, зато одежду добрую за полцены купить можно. Так что я сэкономила сегодня не одну гривну и целую уйму скоецев и грошей. А мне так и сказано было: что останется, мол, то – твое.
– Поэтому ты такая веселая? – усмехнулся Бурцев. Жизнерадостная Ядвига нравилась ему все больше.
– А чего грустить‑то? Уныние – грех, Вацлав.
– А татары как же, в грех этот тебя не вгоняют?
Горожанка только отмахнулась:
– Подумаешь, татары. Они ведь тоже не всесильны. И на них управа скоро найдется.
Бурцев насторожился:
– Откуда ж такая уверенность?
– У нас в доме сейчас разные паны бывают. И простые рыцари. И знатные. И очень знатные. Очень, Вацлав! Как послушаешь их беседы, так и татары не страшны. Рать против племени Измайлова собрана великая. А еще большая рать подступает к Легнице из Богемии. Чешский король к нам на подмогу идет.
Вот оно! То, за чем он шел в злополучный трактир.
– И когда же богемское войско вступит в Легницу?
– Сегодня после утренней службы в храме Богородицы паны говорили, что три дня ждать осталось.
Славно! Как, оказывается, просто добываются военные тайны.
– Ты того, Ядвига, – Бурцев замедлил шаг. – Бери корзину, а я пойду, пожалуй. Дела у меня, понимаешь.
– Куда это ты пойдешь? – Она и не подумала забирать корзину. Зато вдруг прильнула к нему всем телом. Бурцев вновь почувствовал волнующую упругость девичьей груди. – Никуда я тебя не отпущу. Я еще должна отблагодарить тебя за свое спасение, мой храбрый кмет. А о благодарностях моих еще никто не жалел.
Пухленькие губки раздвинулись. Уже не в насмешливо‑лукавой, а в страстной, томной, манящей улыбке. Глаза заблестели призывным блеском. Что‑то в Ядвиге было сейчас от Аделаиды. Не настоящей, а той, что являлась Бурцеву в мечтах и снах, той, для которой нет никакого дела, благородный рыцарь он или безвестный кмет…
– А если уйдешь от меня сейчас, Вацлав, я ведь могу принять тебя за татарского лазутчика. Ишь, вызнал у бедной девушки, что хотел, и бросить хочет!
Он едва не поперхнулся. А собеседница прыснула от смеха, глядя в его встревоженное лицо:
– Ты забавный, Вацлав! И до чего ж милый! Пойдем – немного осталось. А делами своими займешься после.
Бурцев тряхнул головой: а почему бы, собственно, и нет! До прихода Венцеслава Богемского еще целых трое суток. Ну а потом… невесть что будет потом. В том мире, куда он попал по воле судьбы и древнеарийской магии, сложить голову можно в любую минуту. И выгорит ли что‑нибудь с краковской княжной, нет ли – все это вилами по воде писано. А он как‑никак здоровый мужик. И сколько времени уже обходился без женщины? Больше семи веков. Ох, ни фига ж себе!
Грудь Ядвиги под зеленой тканью будоражила кровь. Основной инстинкт, однако…
Бурцев помог ей отнести корзину. До самого дома.
По пути девушка болтала без умолку. Он узнал, что до прихода татар Ядвига состояла в услужении у богатого легницкого купца Ирвина, сделавшего состояние на торговле пенькой, льном и суконными отрезами.
– Смешной он такой! – заливисто хохотала Ядвига. – Все норовил ко мне под юбку залезть, пока супружница не видит. А у самого рога – в дверь не пройти. Женушка‑то его давно уж полюбовничка завела – десятника городской стражи. Я купчишке отказала в ласках. Осерчал он – жуть. Грозился выгнать меня, да жена не позволила. Я ведь милому ее записки ношу. А коли меня прогнать, кто службу эту тайную справлять будет? Так Ирвин в отместку удумал мне жизнь испортить: запретил парней водить. Самолично, бывало, по ночам за дверью следил. Но дверь дверью, а окно на что? Так вот и жили. Потом татары эти проклятущие объявились. Войско Генриха Благочестивого в Легнице встало. Во все лучшие дома паны рыцари на постой разместились. Купчишке нашему заплатили хорошо и вежливо попросили освободить хоромы. А Ирвин тому только рад. Как узнал, что язычники идут на Легницу, – жену с добром в охапку – и прочь из города. А меня вот брать с собой не захотел. Да и супружница его не настаивала – перепугалась сама, стала сразу женушкой покорной и благоверной. Но новые хозяева меня в доме Ирвина оставили. Толковая служанка – она всем нужна.
Горожанка подмигнула Бурцеву. Судя по всему, Ядвига была девушкой не только толковой, но – что, вероятно, особенно ценилось «панами рыцарями» – и жадной до любовных утех. Не по корысти, как куртизанки, а своего прирожденного жизнелюбия ради. Но это даже к лучшему. Такая случайная связь ни к чему не обязывает и быстро забывается.
– Да вот мы и пришли, Вацлав. Видишь дом в два этажа возле собора Девы Марии?
Впереди действительно возвышался католический храм, опоясанный высокой оградой со сквозными крестообразными отверстиями и фигурками ангелов из белого мрамора наверху. Чуть наискось от церкви виднелся купеческий особняк из красного кирпича и распятием над дверьми. Рядом – почти вплотную с жилым домом пеньково‑суконного магната – располагалось длинное приземистое строение. По всей видимости, бывший склад, нынче превращенный в казарму: вокруг здания слонялись вооруженные люди, у крытой коновязи похрустывали овсом боевые лошади. Вход в особняк тоже охранялся. Здесь на посту маялся от безделья молодой воин, в кольчуге, шляпообразном шлеме и при мече.
– Здравствуй, Ядвижка, – плотоядно сверкнул глазами он, – кого это ты сегодня привела?
– Татарского лазутчика! – рассмеялась девушка. Бурцев тоже попытался сделать вид, что ему весело. – Вот, помог принести корзину с рынка.
– Эх, – мечтательно вздохнул поляк. – Кабы дождалась ты конца моей стражи да пригласила к себе меня вместо этого кмета…
– Всему свое время, – Ядвига шутливо стукнула кулачком по шлему стражника. – Дойдет и до тебя очередь, Францишек. Проходи, Вацлав.
Он прошел. Нет, в этой беззаботной легконравной щебетунье определенно было что‑то притягательное.
– Наверх не суйся, – шепнула Ядвига. – На втором этаже моя госпожа живет. И охрана ее. Злые, что волки в зиму.
«Крутая, видать, госпожа, – подумал Бурцев. – И откуда она вообще взялась, если купчиха уехала вместе с купцом, а дом заняли польские рыцари?»
Но Ядвига уже толкала гостя за лестницу:
– Вот сюда – милости просим. Здесь моя комната. Аккурат под покоями госпожи. Заходи, не бойся.
Она открыла неприметную дверку.
Бурцев вошел.
И чуть не выронил корзину с платьями.

Глава 58

Комнатой Ядвиги оказалась небогато обставленная, темная (воловий пузырь, натянутый на раму в единственном окне, скверно пропускал свет) каморка. Впрочем, скудного освещения хватило, чтобы разглядеть небольшую дыру в потолке. Из этого узкого отверстия над засыпанным деревянной щепой ложем свисало… женское тело. Тело отчаянно сучило ногами. До подмышек оно уже было внизу, но руки, плечи и голова все еще находились на втором этаже купеческого особняка.
Дальнейшее продвижение вниз тормозила одежда. «Пробка» из платьев и юбок задралась до неприличия и надежно удерживала несчастную в висячем положении. Женщина, или, скорее, юная дева, несмотря на хрупкую комплекцию, застряла, как Вини‑Пух в кроличьей норе. Ну а поскольку средневековые дамы не носили привычного для современниц Бурцева нижнего белья, он поневоле стал свидетелем весьма пикантного зрелища. И весьма волнующего тоже.
Ничто не скрывало сейчас стройных ножек, будоражащего кровь пушка между ними, плоского животика, бедер, на которых не просматривалось ни капли лишнего жира, высоких грудок с острыми сосками, свежего, по своему даже эротичного шрамика под левой грудью… Шрамик?! Бурцева словно окатили ледяной водой. Да неужели!
– Госпожа! – вошла и всплеснула руками Ядвига. Былого веселья – как не бывало. Девушка метнулась к кровати. Сбросила с постели погнутую кочергу, которой, видимо, и расковыряли злополучную дыру в потолке. Перепуганная служанка попыталась вырвать обнаженное тело из плена задравшихся одежд.
– Чего стоишь, Вацлав?! Бросай корзину, помогай. Она же задохнется!
В самом деле! Бедняжка бог знает сколько времени висит на собственном платье в тесной щели пролома. Бурцев бросился на помощь. Было не до церемоний, но все же когда он обхватил застрявшую девушку за то место, к которому не принято прикасаться в приличном обществе, по рукам прошла дрожь. Будто током шибануло.
Затрещала рвущаяся ткань – и все трое рухнули на ложе Ядвиги. Служанка скатилась на пол, а раскрасневшаяся мордашка малопольской княжны Агделайды Краковской уткнулась в лицо Бурцева. Вот, значит, к какой госпоже в услужение наняли Ядвигу!
Первым делом Аделаида подскочила как ужаленная. Вторым – прикрылась остатками платья. Третьим – удивленно выдохнула: «Вацлав?!» Четвертым – влепила ему звонкую пощечину, яростно прошипев: «Да как ты смел, мужлан!» Пятым – бросилась на шею Бурцеву. Шестым – отпрянула прочь и часто‑часто задышала.
– Вы что, знакомы? – пискнула из‑под ложа Ядвига.
На нее, однако, внимания не обращали.
– Как. Ты. Сюда. Попал?
Бурцев ответил Аделаиде не сразу. Его ладони еще ощущали тепло и упругость ягодиц княжны. А перед мысленным взором до сих пор парило обнаженное тело дочери Лешко Белого. Такой же, ну, или почти такой представлял Бурцев Аделаиду в своих самых сладостных мечтах.
– Как, Вацлав?
– Э‑э‑э… М‑м‑м… – Он замялся.
Говорить правду о том, почему он здесь оказался, не хотелось.
– Искал тебя…
Это тоже не было ложью, не так ли?
– А‑а, – Аделаида вздохнула. Как показалось Бурцеву, с облегчением. – А то уж я подумала… Ядвига наша – девушка несколько гм… легкомысленная и охочая до… В общем, мужчины на ее ложе – гости не редкие.
Он предпочел тактично промолчать, а служанка спешно сменила тему разговора:
– Что случилось, госпожа?
– Сбегаю я, вот что! – фыркнула Аделаида.
– Из‑под венца?! – Ядвига прикрыла ладошками ротик, однако глазки ее озорно блеснули. – Ты говорила, госпожа, что не мил тебе Казимир Куявский, но бежать от замужества с князем! На такое не каждая решится.
Дочь Лешко Белого посуровела:
– Князь Казимир приходил вчера под вечер. Объявил, что обвенчается со мной сразу же после победы над татарами. Приказал готовиться. Тебя вот, Ядвига, за нарядами к свадьбе послал. А мне свадьба та – горше смерти. Я во Вроцлаве хотела руки на себя наложить. Вырвала у куявского кнехта меч из ножен, навалилась грудью на острие, да оттащили меня псы Казимировы. И оружия теперь у них не раздобыть. Кочергу только вот в камине нашла. Я ею пол расковыряла. Думала, пока охрана наверху караулит, спущусь вниз – и поминай как звали. Но застряла. Висела, пока вы не пришли. Стыд‑то какой…
Аделаида зарделась.
– Так внизу ж тоже есть охрана! – охнула Ядвига, – Францишек у входа стоит.
– Ну, с Францишеком твоим мы как‑нибудь управимся, – пообещал Бурцев. – А вот по городу в таком рванье бегать не стоит. Особенно знатным панночкам. Ты переоденься, княжна. Нарядов тебе Ядвига – вон уйму накупила. Да не смущайся, отвернусь я, отвернусь, хотя чего теперь‑то таиться…
Шелест платьев и пыхтение Ядвиги, помогавшей своей госпоже облачиться в новое одеяние, заглушили другие звуки. Возле купеческого особняка вразнобой застучали подкованные копыта. Что‑то приветственно гаркнул Францишек. По дому протопали тяжелые сапоги. Кто‑то явно поднимался на второй этаж.
– Ох, боженьки! – прошептала Ядвига. – Никак Казимир со свитой пожаловал.
Бурцев негромко и витиевато выругался, не особо стесняясь присутствующих дам. Наверху грохнула дверь.
– Сбежала! – вопль был истошным, надсадным. – Княжна сбежала!
– Тре‑во‑га! – Особняк легницкого купца содрогнулся от шума и криков.
Чья‑то голова в остроконечном шлеме появилась в проломе на потолке. Голова в изумлении воззрилась на Аделаиду. Княжна, взвизгнув, приголубила воина кочергой. Судя по звону, которым отозвался шлем, удар был не из слабых. Куявец, однако, держать удары умел.
– Туточки она! – радостно заорал поляк. – Внизу – у служанки!
И поспешно исчез из пределов досягаемости.
Проклятье! Дверь! Ядвига так и не заперла ее за собой. Бурцев рванулся к двери – исправить ошибку. Дверь распахнулась. На пороге стоял Казимир Куявский – без лат и шлема, однако с клинком на поясе.
– Ты?!
Князь был изумлен. Князь был шокирован. Князь был взбешен до крайней степени. Правая рука Казимира метнулась к мечу. Но это слишком долгий путь. И в данной ситуации неверный.
О, с каким наслаждением Бурцев впечатал кулак в скулу заклятого врага. Куявец вывалился из комнаты Ядвиги, так и не войдя в нее. Следовавшие позади воины едва успели подхватить князя. Бурцев навалился на дверной засов. Успел! Запертая дверь вздрогнула. Раз, другой… Он оглянулся.
Аделаида – переодевшаяся, с пылающими глазами и занесенной кочергой, была готова к схватке. Похвально, да только кочерга – не самое подходящее оружие против бойцов Казимира.
– Сюда! Скорее! – Ядвига уже вырывала оконную раму с бычьим пузырем. Тайный путь ее любовников был сейчас последней надеждой.
Бурцев кошкой вскочил в оконный проем. Выглянул наружу. Никого! Пока никого… Он обернулся к девушкам. Протянул руки. Схватить обоих сразу, втянуть за собой, потом спрыгнуть, поймать внизу одну, другую и – деру…
Служанка не осмелилась идти вперед госпожи, Аделаида тоже медлила по непонятной причине. А дверь уже трещала от мощных ударов. С косяков сыпалась щепа…
– Ну же! – поторопил Бурцев.
– Ступай сам, Вацлав, – княжна указала ему кочергой за окно. В глазах – слезы и бесприютная тоска. – Иди один, и ты еще сможешь спастись. Мы будем тебе помехой.
Хрясь! Жалобно застонала скоба засова. Покорежились дверные петли.
Аделаида рассуждала здраво: вдвоем и, тем более, втроем им уже не уйти. Поздно. Слишком поздно. Но…
– Но как же ты?! – Он испуганно воззрился на княжну, мельком взглянул на Ядвигу. – Как же вы?
– За нас не беспокойся. Меня не тронут. Ядвигу тоже. Я скажу, что она силой удержала меня от побега с тобой. Казимир только вознаградит ее. Спасибо за твою верность, Вацлав. Даст Бог, еще свидимся. А сейчас Господь не на нашей стороне. Не противься его воле, ибо мне будет жаль, если ты погибнешь из‑за меня.
Глаза Аделаиды повлажнели еще больше.
– Но свадьба?! – в отчаянии вскрикнул он.
– До победы над татарами свадьбы не будет. А пути Господни неисповедимы…
Бурцев скрежетнул зубами. Уж теперь‑то он точно сделает все, чтобы победителем в этой заварушке вышел Кхайду‑хан.
– Беги, Вацлав.
Дверь ходила ходуном и держалась на честном слове. Он покачал головой:
– Я… Я не могу так.
– Ядвига, помоги, – шепнула княжна служанке.
Та мгновенно оказалась у окна, неожиданно сильно толкнула обеими руками. Удержать равновесие в маленьком оконном проеме было нереально. Падая, Бурцев едва успел сгруппироваться у самой земли. Рухнул в грязь, перекатился через плечо. И услышал, как слетела наконец с петель вышибленная дверь. Топот, крики, лязг железа – весь этот шум перекрыл рев Казимира:
– Где он?! Схватить!
В окно уже лез Францишек с обнаженным мечом. Из‑за угла купеческого особняка выскочили еще двое вооруженных куявцев. От склада‑казармы тоже бежали люди князя.
Бурцев затравленно огляделся. Опустевшая улочка. Справа и слева – сплошная стена домов, лавчонок, мастерских и складов. Напротив – храм Девы Марии, огороженный от торговых кварталов высоким – в два человеческих роста – забором с беломраморными фигурками ангелов наверху. Вот где спасение!
Препятствие он взял с ходу. Декоративные крестообразные отверстия в церковной ограде послужили упором для рук и ног. Бурцев перевалился между двумя крылатыми ангелами, спрыгнул вниз. Отягощенные доспехами и потому не столь ловкие преследователи разразились проклятиями. А он со всех ног уже несся к воротам храмового комплекса.
Увы, все оказалось не так просто. На территорию храма из ворот валила плотная галдящая толпа. Судя по всему, народ вытесняли с улицы, а любопытные горожане всячески упирались, стараясь что‑то рассмотреть за чужими спинами… М‑да, сквозь такое столпотворение хрен пробьешься.
Бурцев свернул на небольшую цветочную клумбу и с разбега вновь вскарабкался к фигуркам на церковной ограде. Подтянулся, глянул вниз – под мраморное крыло. Эх, вот ведь незадача!
Пышная процессия неторопливо шествовала по улице. Вооруженные рыцари, оруженосцы, слуги… Во главе колонны – под стягом с изображением белой стрелы на красном фоне – ехал высокий всадник, чьи доспехи почти полностью скрывали расшитые золотом и серебром одежды. Светлые волосы наездника, аккуратно подстриженые над бровями, по бокам и сзади свободно ниспадали на плечи. Худощавое лицо несло печать кротости, скорби и смирения, свойственных скорее монаху, нежели воину. Тем не менее на боку всадника висел длинный меч, а сам он восседал на крепком боевом жеребце. Оруженосцы везли за своим господином треугольный щит все с той же – белой на красном – гербовой стрелой, тяжелое рыцарское копье и островерхий шлем, на котором величественно покачивался роскошный плюмаж из павлиньих перьев.
– Дорогу князю Силезии Генриху Благочестивому! – торжественно провозгласил конник в пестрых одеждах из свиты скорбноликого всадника. – Дорогу княжескому войску, выступающему навстречу верному союзнику и доблестному королю Венцеславу.
Кричал он больше для порядка. Дорога была совершенно свободна, и князь Генрих со своими рыцарями, крестясь, вступил под тень церковных ангелов. Желания прыгать вниз – под копыта и копья грозной княжеской дружины – у Бурцева не возникло. За подобную дерзость простого кмета убьют на месте. А не убьют – так схватят, что тоже его не устраивало.
Бурцев оглянулся. Нет, воины Казимира за ним не гнались. Зачем, если можно пустить вдогонку стрелу? В одну из крестообразных щелей храмовой ограды уже вставлен куявский самострел. Декоративные прорези, оказывается, служат еще и бойницами!
Он спрыгнул на церковную клумбу в тот самый момент, когда невидимый стрелок спустил тетиву арбалета. Толстый короткий болт звякнул над головой беглеца. Тяжелый наконечник перебил колени мраморного ангела. Крылатая фигурка, надломившись, рухнула за ограду. Звон разбитого мрамора потонул в криках княжеской свиты.
Зашибло кого‑то, что ли? Увесистый ангелочек, рухнув на процессию с приличной высоты, запросто мог проломить чью‑нибудь не защищенную шлемом голову.
Толпу в воротах храмовой ограды больше не сдерживали. Любопытствующие и встревоженные горожане настырно проталкивались обратно на улицу. Бурцев поспешил смешаться с людской массой.
– Князя Генриха убило! – раздался над ухом чей‑то голос.
– Не‑е, не убило! – возразил другой. – Рядом что‑то упало – прямо под копыта княжеского коня.
– Все равно, дурной знак то!
– Истинно так. Не иначе, Господь предупреждает князя о поражении в битве с татарами. Ох, горе нам, грешным.
– На все воля Божия.
– Аминь.
Князь не пострадал. Это Бурцев понял сразу, как только протиснулся через церковные ворота на улицу. Фигура Генриха Силезского по‑прежнему возвышалась над толпой, тем не менее к князю отовсюду пробивались знатные паны. Некоторые из них в волнении спешивались и припадали к стремени едва не погибшего господина.
Бурцев не замедлил воспользоваться верноподданническим пылом силезского рыцарства. Приметив бесхозного жеребца, он тихонько вывел его из бушующей людской массы к ближайшему безлюдному переулку. Здесь Бурцев, уже не таясь, вскочил в седло и ударил пятками по конским бокам…
Проклятий шляхтича, у которого средь бела дня увели боевого скакуна, никто не расслышал. Как и воплей куявцев: преследователи Бурцева надолго увязли во взволнованной толпе.
Приказа закрыть ворота не было. И городская стража, увлеченная шмоном очередного крестьянского обоза, не стала останавливать странного кмета на добром коне, лихо промчавшегося меж телег.

Глава 59

Кхайду‑хан выслушал краткий доклад своего лазутчика внимательно. А дослушав, удовлетворенно кивнул головой:
– Богемскому королю не поспеть к легницким землям раньше нас. А то, что Генрих Силезский вышел из‑за городских стен, нам только на руку. Мы тоже выступаем. Сейчас же.
Загрохотали боевые барабаны, засуетились люди, зазвенело оружие. Многотысячный татаро‑монгольский лагерь пришел в движение. Полон, сковывавший движения войска, был распущен. Необходимая поклажа уложена в тюки. Легкие полевые самострелы, которые успел за время отсутствия Бурцева изготовить Сыма Цзян, разобраны и увязаны на крупах самых выносливых лошадей.

… Они продвигались быстро. Продвигались долго. Продвигались без отдыха. Ели, пили и спали в седлах. Воины пересаживались с уставших лошадей на запасных, потом пересаживались снова. И снова. И снова. Никто не роптал.
И они успели. Татаро‑монгольские тумены добрались до объединенных войск поляков и тевтонов за сутки. Рано утром к Кхайду‑хану на взмыленной лошади примчался раненый посланник передовых разъездов. Всадник сообщил, что дозоры наткнулись на поляков и полностью разбиты, а войска Генриха Благочестивого и Конрада Тюрингского готовятся к битве, так и не дождавшись подмоги из Чехии.
Снова тревожно ударили гулкие барабаны, возвещая степным воинам и их союзникам, что приближается время убивать и умирать.
Тумены Кхайду остановились, когда раннее утро стало поздним. Лишь арьергард кочевников еще стягивался в единый кулак резерва и засады у заросшей камышом речушки Нисе. Два холма на берегу идеально подходили для наблюдения за раскинувшимся впереди бескрайним полем, а узкая глубокая ложбина между ними позволит скрытно вводить в бой свежие силы.
Скрываться было от кого: их уже ждали. На широкой равнине без особого пока порядка расположилось воинство поляков и тевтонов. Длинные рыцарские копья с трепещущими на ветру зубчатыми флажками‑банерами. Тяжелые полотнища хоругвей. Яркие цвета гербов, щитов и одежд. Это скорее празднично‑турнирное, нежели боевое великолепие поразило Бурцева.
Монголы и их союзники выглядели не столь эффектно. Пики с бунчуками из запыленных конских хвостов и хищно загнутыми крючьями для стаскивания противника с седла казались короче рыцарских копий. Немногочисленные штандарты не могли похвастать буйством красок. А доспехи и походная одежда даже у знатных нойонов и ханских нукеров были скорее практичными, нежели вызывающе роскошными.
По численности монгольское войско тоже ощутимо уступало противнику. Ядвига не лгала: трем изрядно потрепанным в предыдущих боях и уставшим после длительного перехода туменам противостояло тысяч сорок рыцарей, оруженосцев, кнехтов и стрелков‑арбалетчиков. Даже без союзных чешских дружин польско‑немецкая армия представляла серьезную угрозу.
Тумен, тумынь, или, как предпочитали называть десятитысячную боевую единицу татаро‑монгольского воинства русичи, «тьма», лишь на первый взгляд казался дикой и неуправляемой ордой. Степные всадники и их союзники прекрасно освоили простую и эффективную систему знаков‑приказов, отдаваемых сигнальными бунчуками и барабанным боем. Таким образом, сотники и десятники во время битвы могли не только проявлять собственную инициативу для решения тактических задач, но и «ретранслировали» подчиненным команды вышестоящего начальства.
Боевой порядок в тумене, напоминавшем со стороны броуновское движение конных «молекул» и потому нередко вводившем в заблуждение противника, тоже имелся, и притом довольно четкий. Впереди – сторожа‑разведчики. За ними – авангард тумена. В тылу – резерв. Между авангардом и резервом – основные силы, поделенные на три части. Каждая из них – центр, правое и левое крыло – в свою очередь, тоже разбиты на три отряда: авангард, левую и правую половину.
Новгородский полк составлял сейчас главный авангард левофлангового тумена. К русичам присоединилась и сторожевая сотня Бурангула. Остальных воинов Кхайду предпочел отвести назад.
Бурцев находился в первых рядах. Ему достаточно было привстать в стременах, чтобы осмотреть все поле предстоящей битвы. Драчка тут, судя по всему, назревала неслабая. Он усмехнулся, увидев далеко впереди белые знамена с черными крестами. Как раз напротив новгородского стяга. Кхайду‑хан выполнил свое обещание, выставив в решающей битве русичей против тевтонов.
Рядом нетерпеливо поигрывал мечом Дмитрий. Чуть поодаль, во главе татарских стрелков, – ерзал в седле Бурангул.
Сейчас, пока противники не сблизились на расстояние выстрела из арбалета или мощного степного лука, еще было время оценить вражеский строй. И обе стороны пожелали воспользоваться им. Угрюмое затишье затягивалось, действовало на нервы. А славный весенний ветерок озорничал и швырял в лицо запахи оживающей природы, словно в насмешку над людьми со смертоносной сталью в руках. Утро 9 апреля 1241 года выдалось погожим и приветливым.
Ровная местность идеально подходила для маневров конницы. Безусловно, выбирая позицию бля битвы, Генрих Силезский и Конрад Тюрингский прежде всего думали об удобстве таранной копейной атаки.
Но по иронии судьбы навязанная Кхайду‑хану для сражения равнина вполне устраивала и кочевников. Преимущество свободного пространства, схожего с родными степями, позволит им в полной мере противопоставить рыцарской коннице свою кавалерию. К тому же на открытой местности татаро‑монголы смогут использовать свое самое страшное оружие – мощный лук и длинные тяжелые стрелы.
Доброе поле! Так называют жители легницких земель это место. То ли необычайно жирный чернозем, то ли бескрайние просторы были тому причиной. Но сейчас, когда две многотысячные армии замерли друг против друга в мрачном ожидании кровавой сечи, название это казалось таким же неуместным, как и опьяняющий запах весны.
Бурцев различал уже не только однообразные тевтонские кресты. В глазах рябило от польских гербов и знамен. Правда, калейдоскоп ярких цветов, рисунков и символов ни о чем ему не говорил. Геральдика, блин! Вот уж чем он никогда не интересовался. А жаль. Досадный пробел частично восполнил Дмитрий, проявив недюжинное знание основных штандартов врага:
– Сразу за тевтонами стоят немецкие золотокопатели, дружина сына моравского маркграфа Болеслава Щепелки и малый отряд французких госпитальеров. Наверное, все они пойдут в атаку с рыцарями ордена. Вон там – опольские рыцари вассала Генриха Благочестивого князя Мечислава. А там, на дальнем конце поля, мелкие великопольские паны и остатки малопольского рыцарства. Судя по главному стягу, их возглавляет воевода Сулислав Клеменс.
Сулислав? Брат Владислава Клеменса, опекуна Аделаиды! Большая удача, что Сулислав будет биться на противоположном фланге и новгородцам не придется скрестить с ним мечи.
– А на холме позади, под красной хоругвью с белой стрелой, – то, должно быть, сам Генрих Благочестивый, – продолжал Дмитрий. – Вижу там знамена Силезии, Вроцлава и великопольской знати. Да, Генрих не глупец, лучших воинов держит при себе, в резерве. А вон туда глянь! В самом тылу тевтонов – это ж штандарт Конрада Тюрингского. И рядом – куявский стяг! Казимир, видать, нынче при магистре.
– Откуда у тебя такие познания в геральдике? – изумился Бурцев.
Дмитрий хитро прищурился:
– Я же говорил тебе о новгородских лазутчиках. От них и известно нам о всех тевтонских союзниках и их гербовых знаках.
С противоположной стороны Доброго поля донесся рев рогов и труб.
Сигнал к атаке?!
Нет, пока еще нет. Но вражеский строй шевельнулся. Сбившиеся ряды рыцарей выравнивались, растягивались по всему фронту.
– Частокол строят, – со знанием дела прокомментировал Дмитрий.
– Частокол?
– Да. Впереди – рыцари. За ними – оруженосцы, стрелки, кнехты, слуги. В сплошную линию, вишь, становятся. Польские паны гордые – жуть! Не желают идти в атаку за хвостом чужой лошади. Не то что орденские братья.
– А что орденские бра…
Рога загудели снова. Напротив новгородцев – там, где развевались знамена с черными крестами, – тоже началось движение. Из линейного строя выдвигался хищный «клюв», обрастая все новыми и новыми рыцарями, словно железными опилками на магните. Боевой порядок тевтонов отличалось от бесхитростного «частокола» поляков. Глубокое построение крестоносцев напоминало заостренный таран. Такой, если разгонится, способен пробить и расчленить любой «частокол».
Впереди, в голове «тарана», плотно – стремя к стремени – выстраивались тяжеловооруженные рыцари. Тела всадников защищали длиннорукавные кольчуги. И надетые поверх них панцири из толстой кожи, кое‑где обшитой сталью. И кольчужные чулки. И металлические поножи… На руках – латные перчатки или мелкокольчатые рукавицы, на плечах – широкие, плоские пластины наплечников, смахивающие на погоны… У многих топорщились наколенники и налокотники.
Глухие шлемы‑топхельмы тевтонов с перекрестием на лицевой стороне издали походили друг на друга, будто сошедшие с одного конвейера ведра. Лишь редкие украшения – рога, раскинутые орлиные крылья да деревянные руки на макушках горшкообразных головных уборов несколько разнообразили всадников. Впрочем, общая униформа – белые плащи и накидки с крестами вкупе с однотипными треугольными щитами сводили на нет слабо выраженную индивидуальность орденских братьев.
Рыцарские лошади тоже казались подобраными из одной конюшни. Рослые, раза в полтора выше степных лошадок, сильные… прямо не коняги, а целые слоны! Четвероногих гигантов прикрывали плотные, поблескивающие металлом попоны. А стальные шлемы‑маски на мордах превращали животных в мифических чудовищ. «Чудовища», однако, беспрекословно повиновались наездникам. Этому способствовала жесткая конструкция поводьев, безжалостно раздирающих пасть и огромные острые шпоры. Иначе и быть не могло: только покорность лошадей позволяла всадникам удерживать сложный боевой порядок.
Перед предстоящей атакой тевтоны выстраивались с истинно немецкой тщательностью и основательностью. За первым рядом из полудюжины бронированных конников следовал второй, в котором было уже на два рыцаря больше. За ним шел третий – еще плюс два крестоносца. Четвертый, пятый, шестой… Белые плащи, черные кресты… По‑своему даже красиво.
В ордене германского братства Святой Марии нет места спеси и греховной гордыни, присущей светским феодалам. Стоять одному брату‑крестоносцу позади другого вовсе не считалось зазорным. Все разумно, все подчиненно строгой орденской дисциплине и рациональному подходу. У каждого воина – свое место в общем строю, обусловленное качеством вооружения и боевым мастерством рыцаря.
В бронированном кулаке крестоносцев отсутствовали оруженосцы и слуги, которые в изобилии толпились позади польских панов. Вся рыцарская прислуга вместе с пешими кнехтами располагалась в центре трапецеобразного построения. Там сейчас было черным‑черно от сгрудившейся толпы пехотинцев. Именно черно: тевтонские кнехты носили черные плащи, котты и нехитрые доспехи из кожи или плотной стеганой материи. Металлом поблескивали лишь шляпообразные шлемы с широкими полями да нагрудные щитки с Т‑образными крестами.
Надо отдать должное братьям‑рыцарям: своих более уязвимых соратников они хорошенько упрятали от самого опасного – первого – столкновения с противником. Зато уж если тяжеловооруженная ударная группа тевтонских всадников рассечет ряды новгородцев и вся эта чернота хлынет на помощь рыцарям в тесноту вязкой рукопашной схватки, будет тяжко.
Бока живого тарана, как и его бронированный лобешник, надежно прикрывала рыцарская конница. Правда, на флангах белые одежды орденских братьев щедро разбавлялись серыми плащами сержантов‑наемников и рыцарей‑полубратьев. Их кресты, как и у чернодоспешных кнехтов, были Т‑образными – со срезанными верхушками.
Еще один отряд братьев и полубратьев ордена оберегал тыл, где сконцентрировались арбалетчики. Стрелков было немного. Крестоносцы делали ставку в бою не на дуэльные перестрелки, а на мощный натиск, копейную сшибку и скоротечный рукопашный бой.
В знаменитый тевтонский клин не уместились все желающие – позади него копошилась бесформенная разношерстная масса орденских союзников и наемников с пестрыми знаменами. Конные, пешие… Вероятно, они тоже пойдут в атаку вместе с крестоносцами, но, как и упрятанные в «коробочку» кнехты, будут выполнять вспомогательную функцию.
– Свиньей ударят, псы латинянские. – Новгородский десятник мрачнел на глазах.
– Как думаешь, скоро? – Бурцеву тоже было не до веселья.
– Не‑е, торопиться немцы не любят. Строиться будут еще долго, выравнивать ряды, ужимать дистанцию. Потом, как магистр команду даст, – шагом поедут. Но зато когда разгонятся – не остановишь. Могут весь тумынь рассечь, как нож масло. Тяжелая нукерская конница в резерв ушла, а без нее совладать с тевтонами, ох, непросто. А вишь, Василь, куда свиное рыло нацелено‑то? Прямо на наш новгородский стяг. Псы‑рыцари ведь нас тоже не жалуют. Так что готовься. Первыми мечи с крестоносцами скрестим мы. И коли не остановим немцев – и нам конец, и Кхайду‑хану тоже.
Бурцев прикинул расклад. В самом деле, если сразу не сбить орденскую атаку, дальнейший исход битвы предсказать нетрудно. Бронированная свинья и идущие в кильватере союзники развалят татаро‑монгольскую рать надвое, пробьются в тыл, стянут на себя ханские резервы. А польский «частокол» тем временем густым гребнем прочешет все три тумена. Степные луки и стрелы хороши только в начале сражения. А потом… Вряд ли легковооруженные стрелки сдержат тяжелую рыцарскую конницу противника.

Глава 60

– О, глянь‑ка, Василь, сам хан пожаловал!
По передовой действительно ехал Кхайду – в боевых доспехах, окруженный суроволицыми нукерами. За ханом следовал Сыма Цзянь. За китайцем – две лошади. На каждой – по связке снаряженных к бою шипастых «громовых шаров». После Вроцлава, где, не без участия Бурцева, сгорели тяжелые осадные орудия татаро‑монгольского войска, уроженец Поднебесной упрямо вез вместе с пороховыми турсуками и эти ненужные, казалось бы, уже боеприпасы. Метать теперь их было нечем, однако бережливый и хитроумный Сыма Цзян считал, что бомбы можно успешно использовать вместо таранов – подкладывая их с зажженными фитилями под ворота вражеских крепостей. Выйдет ли из этого толк, не знал никто. Но в споры с советником Кхайду‑хана скептики вступать не решались.
Хан внимательно изучал построение крестоносцев. Выдубленное степными ветрами лицо было хмурым. Кхайду сразу распознал опасность, исходившую от тевтонского клюва.
– Воины! – громко, но без пафоса обратился внук Чингисхана к бойцам авангарда. – Ценой своей жизни вы должны остановить немецких богатуров. Это будет нелегко. Почти невозможно. Но если тевтоны пройдут сквозь ваши ряды, значит, их не удержат и стоящие за вами. Победить в этой битве можно, лишь заманив врага в узкий проход между холмами у реки. Крестоносцы же, прорвав наш левый фланг, не попадут в ловушку – они направятся в обход холмов. Тогда битва будет проиграна.
Могильная, нет, пожалуй, даже замогильная тишина… Видимо, никогда еще Кхайду‑хан не делал таких признаний. По крайней мере, перед рядовыми воинами.
– Непобедимый хан, – Бурцев первым нарушил молчание. – Нам потребуется помощь, чтобы остановить атаку крестоносцев. Твоя тяжелая нукерская конница пришлась бы…
– Мои нукеры и нукеры моих темников останутся в резерве, Вацалав, – перебил потомок Тимучина. – Я пока не знаю замыслов польских князей и магистра Конрада, поэтому сразу посылать в бой своих лучших воинов не стану.
– Но новгородцы…
– Новгородцы сами пожелали сразиться с немцами в первых рядах. И смерть их не пугает.
Это было правдой. Однако…
– Ты говоришь так, будто моя дружина обречена, хан.
Кхайду подъехал вплотную. И произнес тише – почти шепотом:
– А разве нет, Вацалав? Или тебе известно, как можно остановить воинов с крестами в самом начале боя?
Бурцев подумал. И кивнул. Схема Ледового побоища уже маячила перед его внутренним взором.
Если историки не лгут, то ровно через год Александр Невский разгромит тевтонскую «свинью» на Чудском озере. Князь выставит на пути орденской рати пешее ополчение новгородцев, в котором рыцарский клин увязнет, потеряет силу удара и маневренность. Затем Александр Ярославович обхватит фланги «свиньи» клещами правого и левого крыла и ударит в тыл засадным полком. Сегодня надлежит действовать так же. Только придется обойтись без засады. И фланговые удары будут наносить степные лучники. И задержать продвижение тевтонов должно не пушечное мясо ополченцев, а что‑нибудь… что‑нибудь другое.
Бурцев покосился на китайца:
– Да, хан. Мне известно это. Если ты не можешь прислать нам помощь из резервного отряда, то позволь хотя бы воспользоваться громовыми шарами мудрого Сыма Цзяна.
– У нас нет метательных орудий, способных забрасывать врага железными горшками с громовым огнем, – напомнил Кхайду. – Нет времени и нет материалов, чтобы их изготовить. Все дотла сгорело под Вроцлавом, так что построить тяжелую катапульту для этих громовых шаров не под силу сейчас даже Сыма Цзяну. А его легкие полевые стрелометы не предназначены для подобных снарядов.
– Мне не нужны метательные машины, – Бурцев решил проявить настойчивость. – Я прошу лишь громовые шары.
Нахмурились оба – монгольский военачальник и его желтолицый советник. Потом хан кивнул:
– Сыма Цянь, твои огненные стрелы уже готовы?
– Моя хоцзян почти готовая, – склонил голову китаец.
– Значит, громовой порошок из этих железных шаров тебе не понадобится. Отдай русичам одну лошадь со своими снарядами.
– Но непобедимая хана, – китаец встревожился. – Это наша последняя запаса. Она может пригодиться…
– Именно поэтому я приказываю отдать Вацалаву только одну лошадь. Сегодняшняя битва слишком много значит, чтобы беречь твое добро для последующих побед.
Бурцев еще гадал, о каких огненных стрелах заикнулся хан, а нукеры Кхайду уже аккуратно укладывали к его ногам увесистые шары с шипами.
Подумав немного, хан произнес:
– Бери под свое начало сотню Бурангула, Вацалав. Присоединяй ее к новгородцам и действуй как считаешь нужным. Если сможешь удержать атаку воинов с крестами – получишь золотую пайзцу. Если нет, то – видят вечный Тэнгри и всемогущая Этуген – лучше бы тебе пасть на поле боя.
Прозвучал короткий приказ, и Кхайду удалился от авангарда к левому крылу тумена. Там хан тоже ненадолго задержался. Бурцев явственно представил, как, приподнявшись на стременах, Кхайду вещает:
– Воины! Ценой своей жизни…
Почувствовав, что у него теперь полностью развязаны руки, Бурцев засуетился. Время, остававшееся до начала битвы, было слишком дорого.
– Выводи свою сотню вперед, Бурангул! – отдал он первый приказ человеку, который притащил его в татаро‑монгольский лагерь на аркане. – Встаньте поплотнее перед новгородским стягом, прикройте нас. Тевтоны не должны ничего видеть.
В глазницах шлемовой полумаски Дмитрия угадывалось недоумение и тревога за спятившего командира. Во взглядах кочевников тоже промелькнуло удивление. Впрочем, это не помешало дисциплинированному Бурангулу в точности исполнить приказ. Не прошло и полминуты, как степные всадники живой стеной укрыли русичей от глаз противника.
– И что дальше, Василь? – новгородский десятник все еще смотрел на него, как на юродивого.
Бурцев прикопал первый «громовой шар», оставив на земле лишь короткий облепленный порохом фитиль. Лепота! Теперь бомба напоминала срубленную и наполовину увязшую в болоте голову сказочного витязя. Только крови вокруг отсеченной головы не было. Но кровь еще появится, и будет ее немало – в этом Бурцев не сомневался.
– Мне нужен огонь, факелы и помощники, – распорядился он.
Что от них требуются добровольцы из десятка Дмитрия, уяснили быстро. Работа спорилась… Метательные снаряды Сыма Цзяна по воле Бурцева превращались в фугасно‑осколочные мины, а неподалеку уже дымился костерок. Приготовлены и факелы – связки зажигательных стрел, какие имелись в колчане каждого степного лучника. Пропитанная маслом и намотанная на наконечники пакля только и ждала, когда ее сунут в огонь.
Стрелки Бурангула опасливо поглядывали на новгородцев, возившихся за их спинами с «громовыми шарами». Но вскоре у татар появился другой повод для беспокойства.
Под рев рогов и труб крестоносцы наконец двинулись вперед – на авангардный отряд левофлангового тумена. «Ударят точно в середку – по новгородскому стягу», – понял Бурцев. Значит, он не ошибся: «угощение» для «свиньи» нужно готовить именно здесь.
Все! Дело сделано. Мины, по его указанию, прикопаны в тяжелом сыром черноземе. Помощники‑саперы снова в седлах…
Китайские бомбы Бурцев расположил в несколько рядов. Если все пойдет как надо, глубокое построение тевтонов увязнет в минном поле, захлебнется собственной кровью. Сектора поражения рассчитывались таким образом, чтобы ни один из осколков не пролетел мимо свиного рыла. Главное теперь – верно рассчитать время, поджечь фитили и самим успеть уйти с заминированного участка. Новгородцев‑то он сразу отвел назад на приличное расстояние и велел не высовываться из‑за щитов, пока не стихнут взрывы. Но лучники Бурангула должны стоять на своей позиции до последнего.
Движение рыцарей ускорилось. Крестоносцы, опустив копья, перешли на рысь, пехота побежала. Тевтоны намеревались побыстрее проскочить простреливаемое из луков пространство и набрать скорость для сокрушительного копейного удара.
Лучники Бурангула дали первый залп. Стрелы с тяжелыми наконечниками ударили в бронированное рыло «свиньи».
Клин выдержал. Лишь несколько человек, не успевших прикрыться щитами, выпали из седел. Рухнуло с полдюжины лошадей, защита которых оказалась слишком уязвимой. Но никакого замешательства эти потери не вызвали. Задние ряды объезжали или на скаку перемахивали через павших. Освободившиеся места в строю занимали новые всадники. Тевтонский клин восстанавливал самое себя. А четкости и слаженности действий орденских рыцарей в строю могли бы позавидовать организаторы военных парадов на Красной площади.
Засвистели редкие стрелы ответного залпа. Жиденького, но все же ощутимого. Повалились на землю стрелки Бурангула. Заплясали, сбрасывая наездников, раненые лошади. Легковооруженные стрелки – это не ханская гвардия нукеров, закованных в стальные латы…
– Огня! – приказал Бурцев.
Ему и его помощникам подали зажженные факелы. Пакля на тугих связках стрел потрескивала, слетавшие с острых наконечников брызги пугали коней.
– По моему приказу подпаливаете фитили и отступаете! – еще раз проинструктировал Бурцев бойцов из десятка Дмитрия. – Сначала жжем передние громовые шары, потом те, что сзади!
Он повернулся к татарскому сотнику:
– Бурангул! Как только загорится первый фитиль, уводи своих бойцов в стороны. Без боя расступитесь перед крестоносцами и что есть сил гоните лошадей прочь отсюда. Кто отстанет – погибнет. Потом разворачиваетесь и расстреливаете тевтонов с флангов. Все ясно? Тогда ждем. Осталось недолго.
Бурцев тронул коня, протиснулся между стрелками Бурангула. Одна рука сжимает поводья, другая – горящий факел. Ждать, в самом деле, оставалось недолго, но до чего же тяжкое это было ожидание! До чего неуютно чувствовать себя под прицелом атакующего рыцарского клина.
Лучники продолжали засыпать стрелами приближающегося противника. Отчаявшись пробить бронированный лоб «свиньи», теперь они старались поразить задние ряды тевтонского клина и его чернодоспешную середину, укрывшуюся за тяжеловооруженными всадниками. И стрелы, перелетая через ударную группу закованных в железо рыцарей, все чаще находили своих жертв. Самые серьезные потери несли кнехты. Внутри клина становилось просторнее, а позади движущейся трапеции обозначился черный след из утыканных стрелами пехотинцев. Изредка среди пораженных кнехтов попадались серые плащи сержантов и рыцарей‑полубратьев. Пятна же поверженных всадников в белых одеждах выделялись еще реже.
Крестоносцы упорно держали построение, выставив перед собой щиты и копья. Навстречу оперенной смерти они мчались с бесстрашием берсеркеров и хладнокровием бездушных машин. И пока строй сплошного металла не рассыпался, даже опытные лучники кочевников были ему не так страшны, как рыцарям‑одиночкам. Тевтонский клюв, спаявший крестообразной пайкой воедино сотни людей, не ведал страха. Наоборот, несокрушимая орденская «свинья» сама внушала ужас. Психическая атака! Вот что это было…
Всадники Бурангула не дрогнули, не попятились. Но меткость все же начинала подводить стрелков. Степные кочевники привыкли воевать наскоком: напасть, два‑три раза натянуть и спустить тетиву, отступить, атаковать снова и вновь откатиться. А вот так, стоя на одном месте и ожидая удара железного кулака, ощетинившегося копьями… Так им было в новинку. Но и не ждать нельзя. Тевтонская «свинья» должна видеть перед собой обреченную жертву. И наращивать, наращивать с каждой секундой скорость, чтобы в итоге лишиться возможности развернуть свое кабанье‑стальное «рыло» в сторону. Несущийся клин был сейчас многорогим разъяренным быком, а лучники Бурангула – воплощением тореадора и его красной тряпки. В последнее мгновение перед столкновением они исчезнут, обратятся в пустоту. Если успеют…
Люди все понимали, люди волновались и пускали стрелы уже не так точно. Даже степные лошадки недоуменно переминались на месте, желая поскорее убраться с пути живого вала, лязгающего мертвым железом.

Глава 61

Тевтоны уже пустили лошадей в тяжелый галоп, от которого содрогнулось Доброе поле. Пешие воины в поредевшей трапеции бежали со всех ног и теперь едва поспевали за всадниками.
Ответных выстрелов больше не было. Стрелять на такой скорости из глубины строя арбалетчикам несподручно. Да и времени на перезарядку самострелов не оставалось. И ни к чему это: противник близко, а скорость набрана достаточная, чтобы смять его, опрокинуть копьями, пробить и расширить брешь в обороне.
Громыхающая лавина издала многоголосый вопль: боевой клич, обещание скорой смерти, восторг предстоящего кровопускания… Этот полузвериный рык, приглушенный шлемами, давал понять, что носители крестов на время битвы перестают быть людьми.
Всадники Бурангула тоже убрали луки. Но до чего жалко выглядели их плетеные щиты, короткие копья и редкие сабельки! Смешно было даже помыслить, что небольшой отряд легкой конницы способен стать сколь‑либо серьезным препятствием на пути закованной в металл кавалерии ордена. Бронированное рыло «свиньи» снесет такого противника, даже не замедлив хода.
Бурангул вопросительно глянул на Бурцева. Тот покачал головой. Да, первая шестерка отборных рыцарей из острия клина совсем близко. Да, земля дрожит от ударов тяжелых копыт. Да, теперь развернуть «свинью», не поломав строя, тевтонам не удастся. Но…
Но фитиль китайской бомбы горит всего три секунды.
Теперь и новгородцы с факелами заерзали в седлах. Бедняги не имели возможности даже схватиться за оружие: руки заняты.
– Рано, – процедил Бурцев. – Еще рано.
Кони нервничали, люди тоже. Зажженный факел в его руке и тот, казалось, проявлял признаки нетерпения: огонь шипел и плевался искрами. А Бурцев ждал.
Рано… Ни одна мина, ни один осколок не должны сработать вхолостую.
Он уже различал не только чернильную черноту крестов на щитах и плащах. Он видел злой блеск глаз в прорезях горшковидных шлемов. И даже понимал, какое из шести первых вражеских копий метит в его грудь. Вон то, второе слева. Массивный чуть туповатый наконечник… Такой не просто прокалывает чужой доспех и чужую плоть. Он проламывает, рвет, крушит и мозжит все на своем пути. Щит, кольчугу, ребра, позвоночник. Такая заостренная булава на длинной рукояти не оставляет ни малейшего шанса. Ни‑ко‑му.
– Ну?! – раненым медведем простонал Дмитрий. А вот теперь…
– Пора‑а‑а!
Бурцев заорал как полоумный. Развернул лошадь. И с седла поджег первый фитиль.
– У‑ра‑а‑а! – подхватили степные лучники, целую вечность ждавшие этой команды.
Конники Бурангула прыснули в стороны.
Перед грозной, изготовившейся к сшибке «свиньей» вместо отряда кочевников остался лишь десяток всадников. Бегущих. Волочащих за собой по земле горящие факелы. А сзади – далеко сзади – выстроилась вторая линия обороны под новгородским стягом.
К ней‑то и мчались сейчас Бурцев и его помощники. Каждый знал, какой «громовой горшок» должен запалить на скаку, и каждый сделал это прежде, чем копыта тяжелых тевтонских коней ударили в землю, утоптанную легконогими степными лошадками. К небу поднялись слабые струйки дыма, в грязи засверкали искрящиеся огоньки.
Возможно, рыцари и заметили язычки пламени, но вряд ли придали им значение. Куда больше тевтонов занимали рассеявшиеся кочевники.
Жаждущие крови орденские братья взвыли. Дико, разочарованно. Такой близкий, такой обреченный противник – и вдруг уклонился, вывернулся из‑под удара! Ревущая волна, желая поскорее выместить зло и обиду, неслась за десятком факельщиков к новгородскому строю.
Русичи не отступали, не разбегались. А, спрятавшись за щитами, ждали…
Бурцев считал секунды. Это было похоже на прыжок с парашютом. Пролететь три секунды, дернуть кольцо… Впрочем, сегодня рвать кольцо не понадобится. Сегодня – день принудительного открытия куполов. Железных, начиненных смертью, врытых в землю и подпаленных.
В бешеном галопе он выкрикивал вслух:
– Триста тридцать один, триста тридцать два, триста тридцать три. Три секунды позади, и…
Ничего! Только стук копыт, лязг металла и крики атакующих крестоносцев.
Ничего! Новгородцы разомкнули щиты, пропуская беглецов с факелами. Сомкнули вновь.
Ни‑че‑го!
Или он неверно отсчитал время? Но даже если так, то уже должно быть! Давно должно быть! Что за че…
Взрыв!
Он все же ошибся. Ненамного. Самую малость. То ли последние метры «свинья» в черных крестах преодолела слишком быстро, то ли фитили горели слишком медленно, то ли огонь факела коснулся запалов с небольшим запозданием. Но самая первая мина – та, что находилась ближе остальных к противнику, – рванула уже за бронированным «рылом» тевтонской «свиньи» – где‑то в черных рядах кнехтов. Рванула, щедро нашпиговав осколками орденскую пехоту.
Это была единственная неувязка. И она не нарушила планов Бурцева.
Всполох пламени и фейерверк огненных брызг, ударивших вдруг в глубине тевтонского строя, словно надрезал толстую шею «свиньи», отсекая ударную группу клина от тулова крестоносного чудовища. А затем земля ожила, вздыбилась под бронированным кулаком‑«рылом».
Мины рвались одна за другой, выхаркивая в людей и животных смертоносные заряды. Густые фонтаны огня и осколков били прямо из‑под копыт. И они не шли ни в какое сравнение с тем градом стрел, сквозь который крестоносцы прорвались, не теряя строя. Теперь спасения не было. Ни щиты, ни шлемы, ни латы не защищали от визжащих шипов древнекитайского производства. Ударная волна перебивала ноги лошадям, а россыпь острого металла сшибала с седел лучших рыцарей ордена. Люди и кони на полном скаку падали в жирную дымящуюся землю Доброго поля, орошали ее кровью.
Задние ряды налетали на передние – поверженные, израненные, обожженные, копошащиеся в черно‑красной жиже. Многие всадники падали, не в силах ни объехать, ни перескочить внезапно возникшую преграду. За доли секунды на месте притупившегося клина возникла чудовищная давка. Монолитный строй стал вдруг смертельной западней для всех, кто в нем находился.
Грязь, прожженные дыры и особый, неповторимый цвет, который оставляет только обильный кровяной крап, украсили плащи крестоносцев. А взрывы все гремели, выбрасывая к небу ошметки разорванных тел в оболочке искореженных лат. Грохот, гарь, яркие всполохи. И паника. И вопли боли и ужаса…
Лишь несколько всадников успели проскочить заминированный участок. Та самая шестерка отборных рыцарей, что мчались в атаку первыми. Но сейчас, ошеломленные, рассеянные, потерявшие строй и напор, они не казались больше грозным противником. Влетев по инерции в ряды новгородцев, тевтоны напоролись на густой частокол копий. И пали все до единого.
Взрывы смолкли, боевой порядок крестоносцев расщепился, треснул сразу в нескольких местах. Из‑за фланговых рыцарских колонн, словно гной из лопнувшего нарыва, хлынула чернота кнехтов. Всадники тыловых рядов натягивали поводья, поднимали лошадей на дыбы, поворачивали от полуживой, шевелящейся баррикады из металла и плоти. Пехота пятилась, расползалась, просачиваясь сквозь бреши взломанной трапеции.
Орденская «свинья» увязла в самой себе… Атака захлебнулась. Небольшими группками и поодиночке тевтоны старались поскорее выбраться из давки и дыма. Но прийти в себя и занять оборону им не позволили.
Русичи и стрелки Бурангула ударили по ошеломленному противнику почти одновременно. Новгородцы врубились в остатки бронированного рыла спереди. Кочевники атаковали фланги и тыл противника. Русичи лезли в рукопашную и дрались страстно, самозабвенно. Лучники же Бурангула использовали иную тактику. С гиканьем и визгом они гнали лошадей на врага, пускали стрелу‑другую, поворачивали, уступая место следующему стрелку. Потом мчались прочь, вытаскивали на скаку из колчана новую стрелу и, описав полный круг, атаковали снова. Живые колеса крутились возле разбитой «свиньи», без перерыва осыпая рыцарей, кнехтов и тевтонских союзников стрелами. Орденские арбалетчики не в силах были остановить это дикое кружение.
Тевтонам, принявшим бой с новгородцами, тоже приходилось несладко. Преимущество непробиваемого строя теперь умело использовали русичи. А хаос и беспорядочное смешение пехоты и конницы, рыцарей и кнехтов, братьев и полубратьев мешали крестоносцам дать хоть сколь‑либо организованный отпор.
Бурцев дрался вместе с десятком Дмитрия. Собственно, не дрался даже, а просто поднимал и с силой опускал изогнутый клинок на любое препятствие, возникавшее впереди. Он яростно рубил своей татарской саблей тевтонские кресты и черную Т‑образную вышивку на сером фоне, рубил глухие шлемы рыцарей и каски кнехтов, рубил конных и пеших, рубил щиты, плащи, кольчуги, панцири. Рубил, почти не получая сдачи. И отстраненно удивлялся, почему в такой мясорубке его самого до сих пор не располовинили тяжелым рыцарским мечом, почему не снесли голову, почему не нанизали на копье.
Дело оказалось вовсе не в берсеркерской неуязвимости и уж тем более не в искусстве конного фехтования, обретенном вдруг бывшим омоновцем. Просто дружинники Дмитрия во главе со своим десятником умело прикрывали его щитами. И телами тоже.
«Кажется, я обзавелся собственными телохранителями», – подумал Бурцев. И рассек еще один Т‑образный крест, пока тевтонский сержант выдирал свой топор из щита Дмитрия.

Глава 62

Первыми побежали кнехты и союзники ордена. Затем дрогнули и начали отступать рыцари в серых плащах. Только орденские братья пытались сдержать врага. Даже потеряв строй, многие из них все еще представляли серьезную опасность. Но долго отмахиваться мечами от татарских стрел и наседавших новгородцев не могли даже лучшие воины ордена. Белоплащные крестоносцы в конце концов тоже повернули лошадей.
Пространство впереди опустело. Рубить стало некого. Боевая горячка прошла. Откатила.
Отпустило…
Он взглянул на свой клинок. Кривое лезвие выщерблено, на металле – красные разводы, чей‑то прилипший волос. Бурцев машинально стряхнул с сабли алые капли. Дела! Он ведь даже не помнит лиц тех, кого лишил жизни. Не помнит своих действий. Вообще мало что отложилось в памяти после этой рубки. А ведь раньше он никогда не терял контроля над собой в драке. Так почему вдруг?
Может быть, дело в том, что здесь, в этом мире мечей и щитов, не нужно писать простыни объяснительных и каждый раз доказывать необходимость применения оружия, когда такая необходимость очевидна. Это… это раскрепощает, что ли…
Еще один взгляд, брошенный на саблю. Вот откуда берутся легенды о мечах‑кладенцах! Стоит человеку пару‑тройку раз ввязаться в бой по‑настоящему, стоит сцепиться не на жизнь, а на смерть без оглядки на прошлое и будущее, как оружие начинает владеть своим хозяином, а не наоборот.
Ладно, забыли. Хорошо и плохо – категории для другого места и другого времени. Здесь и сейчас идет битва. А в битве нужно выжить. И победить. На войне, блин, как на войне.
Бурцев осмотрелся. Новгородцев осталось не больше сотни. Многие ранены. Десяток Дмитрия потерял трех бойцов. Плата, которую телохранители заплатили за безопасность своего воеводы, оказалась велика.
Татарские лучники, не ввязывавшиеся в рукопашную, пострадали меньше, но и у них были ощутимые потери: арбалетчики крестоносцев недаром ели орденский хлеб. К тому же нескольким отчаянным братьям и сержантам все же удалось добраться до кочевников. Их мечи здорово проредили легковооруженную сотню. Да, тевтонский клюв успел‑таки вырвать изрядный клок мяса.
– Василь! – торжествующий бас Дмитрия прогремел прямо в ухо. – Убегли тевтоны! Все убегли! Разбили мы их, латинян окаянных!!!
Подъехал и Бурангул с почти пустым колчаном:
– Вацалав, взгляни‑ка туда.
Бурангул указал куда‑то вправо, где накатывалась вторая волна атаки. Судя по вражеским знаменам и штандартам, в бой вступили отряды опольцев князя Мечислава и Сулиславская рать, набранная из великопольских и малопольских рыцарей. Наступающие оттесняли легкую конницу центрального и правофлангового туменов. Арбалетчиков у поляков было побольше, чем у тевтонов, так что волновые контратаки‑наскоки степных лучников получали достойный отпор и почти не задерживали продвижение польского «частокола».
Позади – на холмах у Нисе – загрохотали боевые барабаны, к небу поднялись сигнальные бунчуки. Внутри туменов началась передислокация: раненые и уставшие воины отступали с передовой, их место занимали свежие силы. Но лавина польских рыцарей все так же неумолимо сминала противника.
Действовали паны в привычной им манере. Разгон, копейная сшибка, рубка на мечах… Сражение поляки превращали в множество турниров. Каждый бился по своему усмотрению, окруженный толпой оруженосцев и слуг.
Татаро‑монголы пятились. Бежать не решался никто, памятуя о печальной участи Шонхора. Однако сдерживать натиск рыцарской конницы легковооруженным степнякам тоже было не под силу. Преимущество дистанционного лучного боя они уже утратили, а в тесной ближней схватке рыцари действовали увереннее.
Но! Между разрозненно наступавшими опольцами и великопольцами появилась небольшая щель. А за ней, за этой щелью…
– По‑моему, тот знак орла и льва я уже видел раньше, – сказал Бурангул. – На щите куявского князя.
Татарский юзбаши не ошибся. В тылу атакующих маячила куявская хоругвь с черным орлом на желтом фоне и белым львом на красном. Да и знамя магистра Конрада Тюрингского, к которому подтягивались крестоносцы из разбитой «свиньи», – тоже.
Если поспешить…
Бурцев поспешил. Пришпорив коня, он ринулся в узкий проем между воинством Мечислава Опольского и Сулислава Клеменса. Новгородцы сорвались следом. Татарская сотня помчалась за русичами. В бешеном галопе степные лучники выдергивали из колчанов и накладывали на тетиву последние стрелы.
Это было похоже на скачку между молотом и наковальней. Опольские рыцари с одной стороны, великопольские – с другой… Стоит им сомкнуть ряды, и…
Не сомкнули. У панов обнаружился более серьезный противник. Когда новгородцы и Бурангуловы стрелки вклинились в щель между польскими отрядами, Кхайду наконец ввел в бой тяжелую панцирную кавалерию нукеров. В резерве за холмами оставалась теперь лишь личная гвардия хана.
Всадники в пластинчатых латах, на злых степных лошадках, тоже прикрытых доспехами, спешили на помощь отступавшей легкой коннице.
– Ура‑а‑а! – тяжеловооруженные нукеры ударили по расстроенным рядам поляков внезапно и стремительно.
Рыцари были ошеломлены. Еще бы! Наткнуться в глубине строя вражеских лучников на бронированную конницу! Однако опольцы и великопольцы выдержали первый натиск с честью – никто не показал спины.
Битва вспыхнула с новой силой. Нукеры опрокидывали копьями и выдергивали из седел крючьями своих пик польских рыцарей из передних рядов. Но в последовавшей затем рубке на мечах и саблях восточные и западные воины оказались достойны друг друга. Поляки превосходили противника в искусстве парного фехтования, а отразить мощные удары их тяжелых мечей было весьма непросто. Зато степняки уверенней держались в седле, лучше маневрировали, а в сабельном бою показывали чудеса ловкости и доводили противника до бешенства нехарактерными для турниров уклонами и обманными выпадами. Да и в групповых схватках кочевники действовали более слаженно, чем одиночки‑европейцы.
О русско‑татарской дружине на время забыли обе стороны. А дружина Бурцева атаковала куявский отряд. Небольшой – сотни полторы рыцарей и кнехтов, но настроенный весьма решительно. Выставив копья, куявцы тоже пустили лошадей в галоп – навстречу врагу.
Князя Казимира, однако, среди них не было. Странно… Не в правилах Казимира Куявского избегать боя. Для этого нужна весомая причина. Бурцев увидел ее. Причина – весомее не бывает. Аделаида!
Что делает она на Добром поле, где правит бал старуха‑смерть?! Казимир и магистр Конрад так надеялись на победу, что решили взять дочь Лешко Белого с собой? Или они здраво рассудили, что в лагере Генриха Силезского сейчас безопаснее, чем в Легницкой крепости, покинутой войсками? Да нет. Конечно же, нет. Необходимость держать строптивую, едва не сбежавшую в Легнице невесту под постоянным присмотром – вот что заставляет тевтонского магистра и куявского князя таскать малопольскую княжну в обозе.
Аделаида в окружении дюжины куявцев сидела в седле, испуганно оглядываясь на поле сражения. Казимир – рядом. Спешно отдает последние указания своим воинам. Тут же выстраиваются в походный порядок уцелевшие тевтонские рыцари. Ага! Магистр с князем почуяли, что дело запахло жареным. Готовятся к отступлению… И увозят с собой Аделаиду. Спасение княжны для них сейчас задача номер один. Победить‑то можно и в другой раз, а вот потерять невесту с малопольским приданым – это крах всех планов.
Звук орденских труб… Уже не такой громкий и грозный, как прежде. Жалкие остатки Христова воинства двинулись прочь с Доброго поля.
Бурцев заорал. Что было мочи. Во все горло. Рядом кричал Дмитрий. За десятником мчались его бойцы – добровольные телохранители воеводы. Стрелки Бурангула на скаку натягивали луки.
Звон спускаемой тетивы и шелест оперений слились в один звук. Татарские стрелы положили первые ряды куявцев. Арбалетные «болты», выпущенные в ответ, сбили с десяток русичей.
А потом с жутким треском сломались копейные древки. И вновь началась сеча.

Глава 63

Первое копье, направленное ему в грудь, Бурцев отклонил щитом сам. Под другое, оберегая воеводу, подставил свой щит Дмитрий. От страшного удара щит десятника тут же разлетелся в щепу. А из куявских рядов вынырнуло стальное жало третьего копья. Наконечник ударил в нагрудное зерцало русича. Новгородец не удержался в седле.
Бурцев видел, как Дмитрий взмахнул руками, как слетел с его головы под копыта коней шлем, как рухнуло наземь тело лучшего кулачного бойца татаро‑монгольского войска.
Один за другим пали и новгородцы, прикрывавшие Бурцева. Возможно, лишь ценой их жизни ему удалось пробиться сквозь вражеские ряды. Не сбавляя темпа, Бурцев мчался дальше. И кричал в такт бешеной скачке:
– Ка‑зи‑мир! Ка‑зи‑мир!
Теперь железо крушило железо где‑то позади. А впереди разворачивал коня куявский князь. Казимир заметил одинокого всадника. И узнал. И не счел нужным звать кого‑либо на помощь.
Выкрик‑команда – и небольшой отряд, охранявший Аделаиду, двинулся вслед за тевтонами. Сам же Казимир уже несся навстречу противнику. Длиннющее копье против короткой сабельки… Делайте ставки, господа!
Казимир на скаку демонстративно поигрывал тяжелым оружием, то приподнимая, то опуская наконечник. Князь давал понять, что с одинаковым успехом может нанести точный удар в грудь, горло или голову противника. И это не блеф, не турнирная хитрость. По стычке под Сродо, где Казимир вышиб его из седла, Бурцев знал, как лихо бьется копьем куявец. Но второго Сродо быть не должно.
Принимать вражеское копье на щит он не стал. Это не ринг и даже не драка в подворотне. Умение держать удар здесь не поможет. Такой удар не удержишь.
За секунду до сшибки Бурцев забросил щит за спину, резко пригнулся, перевалился влево и нырнул за лошадь, обхватывая седельную луку левой же рукой. Он висел на седле и стремени с отведенной назад саблей, мгновение – не больше. А больше и не требовалось.
Видимо, подобная джигитовка была в новинку князю. Казимир попытался достать уходящего от удара противника, но – поздно! Копье проткнуло воздух над степной лошадкой. И сразу же, будто из этого самого воздуха, Бурцев вновь возник в седле. И ударил наотмашь кривым клинком.
Сабля скрежетнула по стальной маске Казимирова коня, по кольчужному рукаву, по наплечнику и панцирю всадника. Доспехи выдержали. А вот сбруя – нет. Изогнутое лезвие, царапнув конскую шею, рассекло повод. Куявец пошатнулся. Но удержался в седле! Князь был отменным наездником.
Бурцев развернул лошадь для повторной атаки. Казимир замешкался: управлять конем одними ногами – не просто. Разгоряченное, пораненное и избавившееся от жесткой узды животное крутилось на месте. Оно чуяло свободу и боль и яростно мотало головой, отказываясь повиноваться. Всаднику приходилось тратить немало усилий, чтобы без повода совладать с собственным скакуном.
Тяжелое копье описывало бессмысленные круги. Наконечник то нырял вниз, то задирался верх. Возможности повторить копейный таран у куявца не было. В сердцах Казимир отбросил бесполезное оружие, потянул из седельных ножен длинный меч. Кое‑как сдерживая гарцующего коня, он ждал нападения.
И Бурцев напал. Не пронесся наскоком мимо ради одного‑двух поспешных ударов, а полез в драку по‑настоящему. Его лошадка врезалась в коня Казимира. Однако опрокинуть противника с ходу не удалось. У легконогой кобылки и массивного рыцарского коняги все же разные весовые категории. Оскалив зубы, травоядные сцепились похлеще хищников. Всадники – тоже.
Казимир, привстав на стремена, первым нанес удар – прямой сверху вниз, переходящий в рубящий наискось. Если бы не плясавший под князем конь, этот первый выпад стал бы и последним. Но тяжелое лезвие обрушилось не в щель между щитом и шлемом, а на щит и шлем.
Нич‑ч‑чего себе! Теперь уже Бурцеву пришлось приложить все силы, чтобы удержаться в седле. Ощущение такое, будто шарахнули кувалдой. Мечом Казимир владеет не хуже, чем копьем. В продолжительной схватке князь наверняка одолеет менее опытного противника, даже сидя на неуправляемом коне. Значит, с этим делом нужно кончать как можно скорее.
Казимир, сжав ногами конские бока, заставил животное взять вправо. Левая рука князя бросила разрубленный повод и вцепилась в гриву, правая снова поднимала увесистый клинок.
Бурцев тоже взмахнул рукой. Да, его сабля была короче, но зато легче рыцарского меча. Ею можно орудовать быстрее – быстрее поднимать и опускать. Рубить с оттягом. И поднимать снова.
Прежде чем Казимир вновь обрушил на него свой обоюдоострый лом, Бурцев успел нанести два рубящих удара, целя в голову и шею. На пальцы левой руки князя по‑прежнему была намотана конская грива. Все верно – падение с коня означало смерть, но и прикрыться щитом в такой ситуации Казимир не мог. А потому…
Бум‑ш! Бум‑ш! – хищно блеснул на солнце кривой клинок. Шлем‑горшок качнулся из стороны в сторону. Китайский болванчик, да и только!
Казимир ударил в ответ, но рука его уже разила не точно. Меч князя разрубил воздух.
Еще два удара саблей. Наотмашь! Да со всей дури! И опять – в голову.
С ведрообразного шлема полетели сбитые рога. Куявец пошатнулся. Свое оружие он теперь поднимал медленней. Щит по‑прежнему болтался бесполезным грузом – о геральдического льва и орла бились бляхи разрубленной узды.
И вновь меч куявца не достиг цели. А Бурцев успел ударить трижды. Легко увернулся от ответного выпада. И ринулся в очередную атаку.
Бум‑ш! Бум‑ш! Бумш‑ш! Бум‑ш!
Рубил ненавистное ведро он, уже не думая о защите. Рубил яростно и без жалости. Так, словно опять разгонял дубинкой сборище бритоголовых отморозков в Нижнем парке.
Бум‑ш! Бум‑ш! Бум‑ш!
Сабля плясала будто живая. Била в глухой шлем, как в колокол, отскакивала от металла и била снова.
Казимир попытался отмахнуться мечом. Вышло неловко и совсем‑совсем неубедительно. Именно так ведут себя на ринге бойцы, близкие к нокауту. Еще стоящие на ногах, но уже потерявшие ориентацию в пространстве, а главное – утратившие веру в победу.
Бум‑ш! Бум‑ш!
Куявский князь выронил меч.
Бурцев нанес еще три или четыре удара, прежде чем Казимир пополз с седла. Уже падающему куявцу он добавил от души – по подставленному прямо под саблю затылку.
Многострадальный шлем наконец лопнул. Кривой клинок сломался. С обломка в руке Бурцева капала кровь.
Неожиданная смерть князя ошеломила и куявцев, и орденских рыцарей. Все они смотрели сейчас на всадника, возвышавшегося над неподвижным телом Казимира. Обернулась и Аделаида.
– Вацлав! – донесся ее призывный крик.
На малопольскую княжну, казалось, никто сейчас не обращал внимания. Куявцы выстраивались в линию – немедленно атаковать Бурцева. В построении растерявшихся тевтонов тоже образовалась изрядная брешь. Самое время!
– Беги! – крикнул Бурцев по‑польски. – Беги! Девушка поняла все правильно. Развернула лошадь и…
Рука в железной перчатке вцепилась в повод. Магистр Конрад! Перехваченное животное взвилось на дыбы, но Конрад Тюрингский – не из тех, кто выпускает захваченную однажды добычу. Почуяв сильную хватку, лошадь княжны покорно опустила голову.
Магистр что‑то пролаял. Тевтонские рыцари сомкнули ряды вокруг пленницы, куявцы нехотя пристроились им в хвост.
Бурцев сорвался в галоп. Догнать! Главное догнать, а там видно будет!
Магистр отдал еще одну команду. Два стрелка из его свиты подняли заряженные арбалеты.
Первый болт вонзился в щит, на второй напоролась лошадь. Лишь по чистой случайности, упав на полном скаку, Бурцев не переломал кости.
Когда он поднялся на ноги, позади шумела битва, а отступающие тевтоны и с десяток куявских всадников были слишком далеко. Эскорт крестоносцев выстроил непроницаемую «коробочку». Пленница ехала рядом с магистром. Конрад Тюрингский собственноручно держал повод ее лошади. И наверное, уже прикидывал, за кого теперь, после смерти Казимира, можно отдать замуж дочь Лешко Белого.
Эх, уйдут ведь! В Легницу уйдут!
– Бе‑ги! Бе‑ги! – кричал Бурцев, в отчаянии потрясая кулаками. Кричал, потеряв надежду. Кричал, потому что ничего другого больше ему не оставалось. Кричал, хоть и понимал, что нет уже у Аделаиды ни малейшего шанса вырваться из тевтонского плена. Нет возможности даже услышать его.
– Бе‑ги!
Зато его услышали другие.
– Бегите! Спасайтесь! – донеслось откуда‑то сзади.
Кричали… да, кричали поляки! Куявцы, сдерживавшие напор русско‑татарской дружины, дрогнули. Оглянувшись на вопли Бурцева, воины Казимира увидели страшное – своего поверженного князя и отступавших тевтонов. Разумеется, подобное зрелище не способствовало укреплению боевого духа.
– Бегите! – в панике орали друг другу оставшиеся без предводителя бойцы Казимира.
А паника – штука заразная.
– Спасайтесь! – вопили уже не десятки, а сотни глоток.
Теперь кричали не только куявцы. Встревоженные опольцы тоже подались назад.
А тяжелая нукерская конница Кхайду‑хана, почувствовав слабину противника, навалилась с новой силой. Воинство князя Мечислава пятилось…
А потом началось бегство. Массовое, неуправляемое. Конные и пешие, уцелевшие и израненные бойцы спасались кто как мог, погибая в давке под копытами своих и чужих коней.
Неожиданное отступление опольцев заставило отшатнуться и великопольские дружины. Воеводе Сулиславу недолго удавалось противостоять вражеской коннице. Лишившись флангового прикрытия и оказавшись под угрозой окружения, великопольцы тоже вынуждены были повернуть лошадей.
Людской поток отсек Бурцева от крестоносцев. Затем охватил его пахнущими кровью и потом объятьями. Живая лавина захлестнула, закрутила, понесла и выплюнула Бурцева куда‑то в груду утыканных стрелами трупов.
Бурцев выругался. Громко, зло, смачно. Все пропало! Все! Он потерял из виду и Аделаиду, и Конрада Тюрингского. Даже знамена с черными крестами уже скрылись за краем Доброго поля. А сам он – пеший, безоружный, оглушенный и едва не расплющенный в давке стоял посреди бушующей людской массы.
Битва Востока и Запада продолжалась. Обратив в бегство опольских и великопольских рыцарей, татаро‑монголы, однако, не добились долгожданной победы. Более того, кочевники подставились под сильнейший удар и сами едва не оказались на грани поражения.
С оглушительным трубным воем в бой вступили лучшие рыцари Генриха Благочестивого с силезским князем во главе. Княжеский резерв из отборных и прекрасно вооруженных бойцов вполне мог изменить ситуацию!
Тяжелая рыцарская конница врубилась в изрядно потрепанные, измотанные и рассеявшиеся во время преследования бегущего противника ряды степных воинов. Свежие силы поляков с ходу опрокинули большую часть ханских нукеров и приступили к избиению легковооруженных стрелков.
Непробиваемая линия лат и щитов расчищала себе путь, словно гигантский бульдозер. Копья сминали любое сопротивление. Когда же в тесноте рукопашного боя они стали помехой, в воздухе замелькали рыцарские мечи. Строй силезцев изломался, распался. Но лишь потому, что теперь закованным в броню всадникам было привычнее и удобнее прорубать дорогу в одиночку, под прикрытием верных оруженосцев и прислуги.
Напор поляков усилился. К воинам Генриха примкнули опомнившиеся беглецы из других полков. Гордые паны опольских земель и Великой Польши, устыдившись своего страха, снова разворачивали коней и вели в бой уцелевших кнехтов.

Глава 64

А Бурцеву приходилось туго. Едва отскочив из‑под копыт коня одного всадника в помятых доспехах, он угодил под меч другого. Вовремя прикрылся щитом – тем и спасся. Но страшный удар сшиб с ног. Не один Казимир Куявский умел махать здесь неподъемными клинками.
Польский мечник помчался дальше, предоставив добивать врага задним рядам. Теперь на Бурцева несся, спрятавшись зачем‑то за щит, рыцарь с копьем. Герба на щите не различить – весь забрызган кровью. Рядом скакал оруженосец. В кольчуге, с боевым молотом, похожим на загнутый клюв. Этот даже не прикрывался щитом, атакуя безоружного противника. Впрочем, молотобойца в расчет можно и не брать: наконечник длинного копья все равно настигнет Бурцева раньше.
Молотобойца в расчет взяли. Кочевник, вырвавшийся откуда‑то сзади! С кривой саблей в кожаных ножнах на боку. С щитом, заброшенным за спину. C натянутым луком. Со стрелой, наложенной на тетиву. Бурангул, чертяка!
Мелькнула оперенная стрела. Раздался предсмертный вопль польского оруженосца. Ох, зря он забыл о щите и подставил под выстрел свою окольчуженную грудь. Кольчужке не остановить каленое жало татарской стрелы. Всадник упал. Боевой молот беспомощно клюнул землю в нескольких шагах от человека, которому должен был проломить голову.
Рыцарь обратил копье против нового и более опасного соперника. Чуть пропустил поводья меж пальцев, на что конь отреагировал легким поворотом, и, пришпорив скакуна, ринулся в атаку на степного лучника.
Татарский сотник не свернул. Бурангул скакал навстречу копейщику, чуть привстав в стременах. На тетиве – последняя стрела. В колчане – пусто. А обнажить саблю у Бурангула уже не будет времени.
Польский всадник укрылся за щитом и лошадиной шеей! Над стальным налобником коня и верхним краем щита виднелся только шлем‑топхельм. Всадники стремительно сближались… Вот сейчас копье рыцаря ударит в открытую грудь степного стрелка! И кожаный панцирь не поможет. Вот сейчас!..
Бурангул спустил тетиву раньше.
Выпавшее копье ударило в землю. Рыцарь нелепо дернул головой, упал, зацепившись ногой за стремя, прогрохотал мимо. Готов! Татарская стрела торчала в смотровой щели шлема.
Бурангул осадил лошадь, протянул руку:
– Вацалав! Быстрее!
Одним прыжком Бурцев вскочил за спину кочевнику. Крепенькая кобылка даже не всхрапнула.
– Вовремя же ты тут появился! И как только успел?
– Имя у меня такое. «Рожденный бураном». – Бурангул гикнул. И воздух превратился в ветер. А потом ударили боевые барабаны.
Эхо тревожной дроби прокатилось по всему Доброму полю, пугая польских лошадей. А позади татаро‑монгольского войска, на холмах у реки, поднялись сигнальные бунчуки, которых Бурцев еще не видел: овечьи кости и хвосты яков на длинных древках. Ну конечно, где ему такое видеть – воины Кхайду‑хана при нем еще ни разу не отступали.
Надрывали глотки сотники и десятники. Всадники – и легковооруженные стрелки, и закованные в латы нукеры – торопливо поворачивали лошадей. Нет, это не было отступлением: непобедимые тумены бежали!
Погонял свою кобылку и Бурангул. А над далекими бунчуками, меж двух холмов у речки Несе вдруг возникло нечто… Яркое длинное тело. Хвост, развевающийся на ветру. Трепещущие крылья. Кошмарная черная морда с болтающимися под подбородком лентами и пучками нитей. Раззявленная пасть, из которой бьет сноп дыма и искр… Воздушный змей! Дракон с пороховым фейерверком!
– Смог! Смог вернулся! – раздались позади крики польских рыцарей.
Замешательство в рядах поляков позволило кочевникам оторваться от преследователей. Степняки гнали коней к огнедышащему монстру. Взмывший высоко в небо воздушный змей служил прекрасным ориентиром для воинов Кхайду‑хана.
Китайские штучки?! Конечно! Вне всякого сомнения! Опять Сыма Цзян, желтокожий советник Кхай‑ду, что‑то замыслил.
– Наконец‑то! – прокричал на скаку Бурангул. – Все готово!
– Что готово? К чему готово?
– Нужно успеть! – только и ответил татарский юз‑баши.
Дикая скачка и ветер в лицо – особо не поговоришь. Дальше они мчались молча. Прямо к дракону. Мчались вместе со всей татаро‑монгольской ратью.
После необъятного простора Доброго поля в балке меж холмами, за которыми бился на ветру и плевался огнем воздушный змей, было тесновато для такого количества людей и лошадей. Но кочевники, не задумываясь, влетели в узкую горловину. Поляки в угаре погони – за ними. Доблестным рыцарям, обратившим в бегство непобедимое адово племя язычников, негоже бояться летающую ящерицу.
Но что за…
С дымным пыхом китайский воздушный змей‑фейерверк вдруг разлетелся на бумажные куски. Головы монстра попросту не стало, а тлеющие клочья крыльев, тулова и хвоста медленно опадали на землю. Непредвиденное ЧП или еще один сигнал?
Это был сигнал. Дальше все происходило настолько стремительно, что Бурцев уже не успевал удивляться.
Сначала прогремел торжествующий вопль поляков. Потом ветер донес обрывистый крик Бурангула: «… ержись!»
В ту же секунду лошадь, повинуясь воле наездника, резко свернула в сторону. И не только она. Вся бегущая масса кочевников, словно по команде, развалилась надвое.
Бурангул с Бурцевым оказались в задних рядах и еще не успели вырваться из балки. Выносливая степная кобылка с двойной тяжестью на хребте все‑таки не могла похвастать спринтерской скоростью. Татарский сотник лишь прижал лошадь к правому склону и продолжал гнать вперед.
Бурцев выглянул из‑за плеча Бурангула. Взгляд выхватил котлован низины. Неглубокую Нису. Топкие малопригодные для боя рыцарской конницы берега. А за речушкой, под тем самым местом, где парил дракон, – последний оплот татаро‑монгольского войска.
Неполная сотня спешившихся воинов копошилась возле трех десятков самострелов. Очень странных самострелов: что‑то вроде арбалетов, только покрупнее и похитрее. Аркабалисты? Скорпионы? Или как там их еще… Каждый ощетинился длинными тяжелыми стрелами – в два‑три ряда. Многозарядные, видать, штуковины.
За метательными машинами выстроилась тяжелая нукерская конница. Тысяча отборных всадников, личная гвардия Кхайду. Весь оставшийся резерв. А позади гвардейцев возвышался шатер самого хана.
Хорошая позиция. Но весьма сомнительно, что этот отряд остановит атаку всего польского воинства. Хотя…
Что‑то здесь было не так. Ах, вот оно что: среди самострелов суетился невысокий человечек в длинном халате. Китаец Сыма Цзянь? Точно, он! Бурцев разглядел и дымки костров. На стрелах метательных машин тоже вроде бы вспыхивали яркие огоньки. Странно… Какой толк обстреливать сейчас противника зажигательными стрелами?

Глава 65

Старик‑китаец взмахнул рукавом. Его помощники‑стрелки разом спустили тетивы. Стрелы – длинные, толстые, будто обмотанные паклей, но вполне обычные стрелы – устремились к польскому войску. А потом, уже почти на излете, они перестали быть обычными.
Каждая стрела обрела вдруг дымный след, выплюнула сноп огненных искр и, подстегнутая невидимой силой, врезалась в плотную массу людей и коней. Взбесившиеся стрелы не отскочили от прочных доспехов, не упали на землю, не застряли в плоти, а закружились, заметались с невероятной скоростью, сея панику и смерть. И волоча за собой густой шлейф темного дыма.
Одна из стрел с шипеньем пронеслась на расстоянии вытянутой руки от Бурцева. Запахло порохом. И еще какой‑то гадостью.
Сзади закричали. И еще. И еще громче.
Первыми пали двое отставших кочевников, чьи израненные лошади оказались недостаточно расторопными, чтобы убраться с пути смертоносных снарядов. Бедняг просто смело с седел, прошило насквозь. А мгновение спустя дымящиеся стрелы бесновались уже среди поляков. Пороховые заряды, привязанные к наконечникам, сыпали искрами, разрывались смертоносными фейерверками и пугали непривычных к оглушительному шипению, грохоту и ярким вспышкам рыцарских коней. В низине растекался едкий удушливый дым.
По дикой, непредсказуемой траектории огромные стрелы носились, теряя оперения и обламывая древки, будто сорвавшиеся с привязи демоны. Никакие латы не могли уберечь того, кто оказывался на их пути.
Так вот они какие, огненные стрелы китайского мудреца!
Бурцев был рад необычайно, когда кобылка Бурангула все‑таки вынесла их из‑под обстрела. А стрелки Сыма Цзяна уже заряжали метательные орудия заново. Три человека пробежали вдоль рядов, поджигая факелами фитили пороховых зарядов на стрелах.
Сыма Цзян еще раз взмахнул рукавом – и новый залп ударил в рыцарей Силезии, Ополья и Великопольских земель. Первые ряды были опрокинуты. Следующие за ними – тоже. Остальным пришлось сдерживать коней, чтобы не переломать животным ноги об убитых и раненых.
Искрящиеся огоньки вновь заметались между холмами, пробивая металл и живую плоть, оставляя за собой смрадный след. Тяжелый дым постепенно покрывал сплошной завесой все пространство между холмами. Поляки почти не кричали – из зловонного облака все больше доносился натужный кашель.
Бурангул остановил лошадь. Здесь, в трехстах метрах от балки, они были в относительной безопасности.
До оврага летели стрелы, пущенные обычной тетивой, потом горящий фитиль поджигал пороховой заряд, и под острыми наконечниками включалась уже реактивная «тяга».
– Ракеты! – ошеломленно пробормотал Бурцев. – Это же настоящие ракеты!
– Рэ‑ке‑ты? – наморщил лоб Бурангул.
– Да нет. «Рэкеты» – это совсем другое. Я говорю: «ракеты». Вон те стрелы, что пускает Сыма Цзян.
– Это огненные стрелы. «Хоцзян» – так их называет китайский мудрец. Они летят намного дальше обычных стрел и способны пробить любую броню. К тому же вместе с громовым порошком Сыма Цзян снаряжает их ядовитой смесью.
– Ядовитой?!
Во как! Выходит, это не просто ракеты, а еще и оружие массового поражения… Химическое оружие тринадцатого века!
– Ну да, – невозмутимо ответил Бурангул. – Ядовитую смесь из аконита, белены, негашеной извести и других ингредиентов Сыма Цзянь готовит сам, и никому – даже хану Кхайду – неведом ее состав.
«Пусть уж лучше так оно и будет», – решил Бурцев.
Тяжелая конница нукеров тем временем двинулась в обход задымленной балки. Последний резерв Кхайду‑хана заходил в тыл польским воинам. А китайско‑монгольская «установка залпового огня» ударила еще раз. Очередная порция стрел с зажженными фитилями устремилась в пелену дыма.
Оценить урон, нанесенный вражескому войску, сейчас было сложно. Но Бурцев не сомневался: стрелы‑хоцзян уже решили исход сражения. Даже если потери рыцарской конницы, зажатой между холмами, невелики, то боевой дух после такого обстрела паны наверняка утратили напрочь. Ракетная атака – вещь жуткая. Во все времена.
Поляки действительно дали задний ход. Никто из них не пытался пробиться вперед – под залпы пороховых ракет. Да и невозможно это. Выход к Нисе теперь перегораживали непроходимые завалы из мертвых и едва шевелящихся тел.
Тех панов и кнехтов, что, спешившись, карабкались на крутые склоны, сбивали лучники. Кочевники, увлекшие противника в западню ложным бегством, уже повернули к холмам и обстреливали любого, кто появлялся в пределах видимости.
Пронзенные стрелами пешие польские воины один за другим скатывались с холмов обратно в клубящийся ядовитый туман. Конные же поляки, отступив из тесной ловушки обратно на Доброе поле, попали под удар нукерской конницы Кхайду‑хана.
– Ура‑а‑а! – Бурцев снова слышал монгольский боевой клич.
Невероятно, но поляки – ошалелые от едкого дыма, ослепшие и задыхающиеся – нашли в себе силы противостоять натиску отборных ханских гвардейцев, к которым уже подтягивалась вся остальная рать Кхайду. Польские рыцари попытались даже сами контратаковать справа от холмов. Впереди, воодушевляя остальных, билась группка пышно разодетых панов. Всадники сгрудились вокруг стяга с изображением белой стрелы на красном фоне, а в самом центре этого небольшого отряда Бурцев разглядел высокого рыцаря. Все с той же белой стрелой на щите. Узнал он и знакомый по Легнице павлиний плюмаж на шлеме, и дорогие – в серебре и золоте – одежды. Не простой шляхтич командовал кучкой отчаянных бойцов. Сам Генрих Благочестивый рубился сейчас в рукопашной с лучшими воинами Кхайду‑хана.
Силезец владел мечом ничуть не хуже Казимира Куявского: сокрушительными ударами он уже свалил одного из ханских нукеров и ранил второго. Княжеская свита тоже знала ратное дело не понаслышке. Однако расклад сейчас был явно не в пользу поляков. Кочевники умело окружили, а затем оттеснили Генриха и нескольких его рыцарей от основных сил, подрубили стяг, навалились со всех сторон…
Силезский князь пытался прорваться из окружения. Увы, подвела раненая нога. Кто‑то из верных вассалов отдал Генриху своего скакуна, но время было уже упущено. Не желая сдаваться в плен, князь бросился на гвардейцев Кхайду. В плен он не попал.
Генрих в последний раз взмахнул мечом. Чуть приоткрылся и…
Наконечник монгольского копья вынырнул откуда‑то сбоку, ударил всадника под мышку и нашел‑таки слабое место в прочных латах. Генрих Благочестивый выронил тяжелый клинок, повалился с седла. Пышный плюмаж уткнулся в грязь, смешанную с кровью. Кто‑то сорвал с князя шлем, отбросил в сторону.
Десяток силезцев ринулись было на помощь господину, но противник оказался расторопней. Ханские нукеры набросили на Генриха аркан, затем безжизненное тело оттащили к холмам, и уже там кривая сабля обезглавила мертвого князя.
Когда пал силезский стяг, а вместо него над сражающимися поднялась окровавленная голова, насаженная на пику с конским хвостом, даже самые отчаянные польские рыцари прекратили попытки переломить ход битвы.
Нет, поляки не побежали сломя голову к спасительным легницким стенам. В полках Генриха Благочестивого были собраны достойнейшие шляхтичи. И, потеряв своего князя, они отступали достойно. Яростно отбиваясь, больно огрызаясь и унося с собой жизни тех, за кем оставалось сегодня Доброе поле. А вслед отступавшим смотрели безжизненные глаза Генриха Силезского. И бунчук монгольского копья едва шевелился на ветру, отяжелев от княжеской крови.
Бурцев тоже смотрел. С уважением. Его поразили стойкость и мужество поляков. И, видимо, не только его. Кхайду‑хан дал уйти противнику. Уйти с честью, несмотря на страшное поражение. Возможно, впрочем, это был не столько благородный порыв, сколько желание сохранить собственных воинов, гибнувших без особой нужды.
Кочевники не стали преследовать уцелевших поляков. Выполняя приказ Кхайду, нукеры‑гвардейцы разбрелись по полю, усеянному трупами. Приказ был такой: посчитать погибших врагов. Погибших оказалось слишком много, поэтому счет велся мешками. Каждому убитому отрезали одно ухо. Вечером к ногам Кхайду‑хана нукеры сложили девять больших турсуков с ушами. Но на суровом обветренном степными ветрами лице внука Темучина не было радости. Слишком тяжело далась ему эта победа.

Глава 66

Пока ханские нукеры резали уши мертвым полякам и немцам, новгородцы и татары искали соратников, которым не хватило сил дойти до монгольского стана. Раненых было мало – обе стороны секлись люто, жестоко, безжалостно добивая и топча копытами коней все, что шевелилось. Потому‑то и вздрогнул Бурцев, когда из вечернего сумрака к ним с Бурангулом вдруг шагнула подобно призраку огромная фигура в разбитом нагруднике и с кровяными колтунами в волосах.
– Дмитрий?! Жив!
– А что со мной сдеется? – Новгородец по очереди обнял Бурцева и Бурангула. – Рад, что и вы уцелели, браты!
Судя по медвежьей хватке десятника, Дмитрий вовсе не был бесплотным духом.
– Тебя ж копьем сшибли!
– Ну и сшибли, ну и что… Не впервой. Хороший доспех да добрый поддоспешник меня уберегли. В грудях болит, правда, но ребра и потроха вроде целы. Так что еще повоюем.
– А с головой как? – поинтересовался Бурангул.
– Оно тоже не страшно. Голова моя покрепче других будет. Когда меня с коня свалили, шелом прямо под копыта укатился. Так я бегом – к убитому рыцарю, нахлобучил куявский горшок – негоже ведь идти под мечи с открытой черепушкой – и снова в драку. Но какой‑то супостат сбоку подобрался и как… В общем, я даже не понял, чем меня приголубили – булавой, цепом али кистенем. В глазах сразу свет померк – и дух вон. Очнулся уже под вечер. Чувствую, кто‑то стянул с меня шлем и берет за ухо. Глядь, а это дружинник ханский ухо мне кинжалом резать собрался. Ну, я его самого того… кулаком в ухо. Он – в крик да за саблю. Принял, слышь, меня за раненого куявца. Лишь когда я его по‑нашему, по‑русски обложил, признал и сабельку свою в ножны упрятал.
– И чего? – невольно улыбнулся Бурцев.
– А ничего. Куявский шелом помят, мой – лошади затоптали. Но ничего, я себе другой добуду.
– Добудешь, – угрюмо согласился Бурангул. – Сегодня много голов с плеч послетало… Знай только – вынимай из шлемов.
– Что верно, то верно, – помрачнел десятник. – Сколько ж тут народища‑то порублено да постреляно?! Сколько душ загублено?!
– Кхайду‑хан не меньше тумена потерял, – сказал Бурангул. – Поляков, тевтонов и прочих рыцарей, союзников, наемников да кнехтов Генриха Силезского – и того больше полегло.
– А новогородская дружина как?
– Семь десятков от той дружины и осталось, – ответил Бурцев. – Твой десяток весь до единого тевтоны да куявцы вырубили.
– Худо, – сокрушенно вздохнул новгородец. Помолчали.
– Ну, а твои‑то что, Бурангулка?
– Почитай, из сотни полусотня уцелела.
– Ох, худо.
– Могло быть хуже, русич. Если б подошла к Генриху подмога богемского князя. Если б не было у нас огненных стрел китайского мудреца. И если бы Вацалав не удумал, как в самом начале битвы остановить тевтонов.
Возражать Дмитрий не стал – нечего было возразить. Новгородец обратился к Бурцеву:
– Как дальше‑то нам быть, Василь? Идти с ханом или возвращаться пора? Сегодня ведь вроде переломили мы хребет орденской свинье, уберегли Русь‑матушку. Что мыслишь, а, воевода?
Мысли на этот счет у Бурцева имелись четкие и ясные.
– Еще не уберегли, – возразил он. – Конрада Тюрингского добить надо. Магистр‑то сбежал. И впредь не угомонится. Оправится от поражения, дождется, пока Кхайду‑хан из Польши уйдет, соберет новое войско и поведет в крестовый поход на Русь.
Он замолчал. Это была лишь одна причина, по которой надлежало поскорее добраться до тевтонского магистра. И пожалуй, для Бурцева даже не наиглавнейшая. Драться с Конрадом он будет в первую очередь из‑за Аделаиды.
Дмитрий согласно кивнул:
– Твоя правда, Василь. Не след нам возвращаться на Русь, пока Конрад жив. Вот достанем магистра, тогда, даст бог, и двинем обратно.
– Ага, если хан отпустит, – усмехнулся Бурцев. – После сегодняшней битвы Кхайду хорошими воинами разбрасываться не станет.
И Дмитрий, и Бурангул посмотрели на него как на умалишенного.
– То есть как это не отпустит?! – удивился новгородец. – На то у нас уговор с ханом, а уговор дороже денег. Мы ж не наемники али подневольники какие. По доброй воле в поход шли. А коли воли не будет, что ж Кхайду с нами навоюет‑то?
– Хан всегда договоры блюдет, – вставил слово Бурангул. – Как можно обмануть того, с кем бок о бок сражаешься? Как надеяться на обманутых союзников в бою?
Вот те и пресловутое восточное коварство! Вот те и вероломство азиатское! Принципы, однако, у хана Кхайду. Прямо‑таки кодекс рыцарской чести.
– Не, Василь, не сумлевайся даже! Хан воинской клятвы и договора не нарушит. Да и нет корысти Кхайду отношения с русичами портить. Русь‑то она преградой стоит между степью и рыцарями тевтонскими. Посему татары хотят видеть в нас миролюбивых союзников, а не обозленных ворогов.
– Ладно, – подытожил Бурцев. – Так или иначе, а остаться с ханом нам пока придется. Будем вместе с Кхайду брать Легницу. Поляки туда отступали. И тевтоны, надо полагать, тоже. Вот возьмем город, доберемся до Конрада Тюрингского – тогда и решать будем.
– Так ведь это, – снова встрял Бурангул. – Нет сейчас Конрада в Легницкой крепости.
– Как?! Как нет?!
– Не в Легницу ушли всадники с крестами. Мои воины гнались за ними до самой крепости.
– И что?
– Крестоносцы не входили в ворота. Магистр послал куявцев и своих рыцарей отбить погоню, а сам с малым отрядом и молодой пленницей свернул на север.
Бурцев зло сплюнул:
– Чего ж ты только сейчас об этом говоришь, Бурангул!
– А раньше меня никто не спрашивал, – огрызнулся сотник.
– И‑эх, – Бурцев в сердцах развернулся.
– Куда ты, Вацалав?
– К Кхайду‑хану, – буркнул он, не оборачиваясь, – разговор есть…

Глава 65

К Кхайду его пустили не сразу. Забрав оружие, молчаливая стража перегородила путь копьями.
– Жди, – коротко приказал нукер в порубленных доспехах. – Хан занят.
Бурцев отступил от огня у входа в шатер к коновязи. Чья‑то взмыленная лошадь устало повернула к нему голову. Надо же – вся морда в пене. Интересно, кто ж так загнал животину?
Дозволенье войти Бурцев получил, когда из шатра, пятясь задом, вышел монгольский воин. Одежда его была заляпана грязью, но не кровью. И ни одной царапины. Кочевник казался измотанным скорее долгой скачкой, чем недавней битвой.
В походном жилище Кхайду ничего не изменилось. Все – вплоть до шелкографии с изображением покойной жены внука Чингисхана – находилось на прежних местах, словно и не было долгих переходов, словно ханская юрта простояла неподвижно с тех самых пор, как Бурангул притащил сюда Бурцева на аркане.
Кхайду принял его благосклонно. Взмахом руки отогнал стражников‑нукеров, занервничавших при виде посетителя, не спешившего падать ниц перед «непобедимым ханом». Телохранители послушно отступили. Неподвижными истуканами они застыли возле входа. Правда, рук с сабельных эфесов це убрали. Отношение хозяина шатра к гостю может измениться, а верной страже всегда нужно быть наготове.
Благожелательный кивок можно расценивать как приглашение сесть? Бурцев опустился на ковер, скрестил по‑татарски ноги. Непривычно, но ничего не поделаешь – стульев хан с собой не возил.
– Возьми, доблестный богатур, – хан протянул что‑то желтое, блестящее.
В ладонь Бурцеву легла овальная золотая пластина с круглым отверстием вверху и утолщенными краями. На пластине – гравировка: летящий сокол, нехитрый орнамент и путаные письмена.
– Здесь написано, что любой человек, причиняющий вред владельцу ханской золотой пайзцы, должен умереть. А того, кто окажет содействие, ждет награда, – пояснил Кхайду. – С этим знаком моей милости ты будешь чувствовать себя в безопасности там, где встретишь воинов народа войлочных кибиток. Это награда за твою доблесть и находчивость, которые позволили остановить воинов, носящих кресты.
Бурцев склонил голову, как того требовал местный этикет. Хотя, честно говоря, он предпочел бы получить рыцарское звание, а не кусочек презренного металла. Рыцарю, как ни крути, все‑таки проще добиться расположения краковской княжны, чем прославленному богатуру‑юзбаши с ханской пайзцой. Но, увы, в татаро‑монгольском войске рыцарских шпор не раздают.
– А теперь говори ты! – позволил хан.
Кхайду выслушал его без эмоций. Лишь шумно вздохнул, узнав, что тевтоны бежали не в Легницу, а прочь от города. Когда же Бурцев заявил о желании новгородцев покинуть лагерь и отправиться вслед за Конрадом Тюрингским, на обветренном лице хана не проступило ни сожаления, ни гнева. Разве что щелочки глаз сузились чуть сильнее. Это могло означать что угодно. Хан мог отпустить русичей, а мог казнить как изменников – отрубить голову или – в память о боевых заслугах – сломать хребет.
Некоторое время они молчали. По‑прежнему ничто не выдавало чувств хозяина шатра. Характер, блин, стойкий, нордический…
Наконец Кхайду‑хан заговорил – спокойно, медленно, тихо. Он не смотрел на посетителя, а задумчиво созерцал угасающие угли очага. Словно беседовал сам с собой.
– К Легнице уже ездили мои послы. Они предложили полякам открыть городские ворота. А для пущей убедительности показали голову князя Генриха, насаженную на копье. Поляки сдать крепость отказались. Но и обстреливать моих послов не стали. А закон степи гласит: до первой выпущенной стрелы еще возможен мир.
Бурцев пытался понять, к чему клонит хан. Кхайду продолжал все тем же монотонным голосом:
– Послы говорят, Легница хорошо укреплена. А у нас почти не осталось громовой смеси. Кувшины с жидким огнем и стенобитные орудия мы потеряли под Вроцлавом…
Ни взгляда, ни полвзгляда в сторону Бурцева.
– … Легкие стрелометы хороши в поле, но крепостных стен им не одолеть, – в глубокой задумчивости говорил хан. – А помогут ли нам громовые шары китайского мудреца, если поднести их к воротам, – этого точно не знает даже сам Сыма Цзян.. Да и мало у нас железных горшков с огненным громом. Полон свой мы распустили, а новый уж не набрать – все окрестные крестьяне давно укрылись в Легнице. Значит, засыпать рвы, строить вокруг города тын и подносить к стенам лестницы и осадные щиты придется под польскими стрелами моим воинам. Многие из них найдут свою смерть при штурме крепости. А ведь мои тумены сегодня уже понесли серьезные потери. У меня не было таких потерь с тех пор, как я вступил в Польшу. Поэтому сейчас на счету каждый всадник, способный держать оружие.
Скрытый намек? Но к чему намекать? Если хан не желает отпускать новгородцев, то сказал бы прямо. Ишь, хитрословие восточной дипломатии!
– Да, воины мне нужны. – Кхайду не отводил взгляда от костра. – Только что у меня был гонец от хана Бату и его военачальника Субедэя. Посланник прискакал из венгерских земель, куда наши главные силы вошли, преследуя половцев‑кипчаков, и привез дурные вести. Венгры и половцы отступают, но войско Бату и Субэдэ слишком ослаблено. Оба считают, что пришло время объединяться. Я тоже думаю, сейчас разумнее всего собрать наши тумены в единый кулак.
Тягостное молчание…
– Мне нужны воины, – еще раз повторил Кхайду. Голос его зазвучал жестко. Брови сдвинулись. Первое столь явное проявление эмоций. И не самое лучшее проявление.
«Ну, все, – внутри у Бурцева что‑то оборвалось, – никуда нас хан не отпустит, а начнем качать права – казнит в назидание другим. Сказки о трепетном отношении к договорам с союзниками Дмитрий и Буран‑гул пусть расскажут кому‑нибудь другому».
– Да, мне нужны воины, Вацалав, поэтому в помощь твоей дружине я не смогу выделить большой отряд.
В помощь?! Он не верил своим ушам!
– Но ведь тебе, Вацалав, и не требуется слишком много воинов, чтобы настичь магистра Конрада и расправиться с ним.
Это был не вопрос – утверждение.
– Значит, мы можем выступать? – осторожно спросил Бурцев.
– И чем скорее, тем лучше. Напасть на магистра следует в польских землях, пока он не укрылся в каком‑нибудь тевтонском замке.
Все верно. Время слишком дорого, чтобы медлить. Бурцев кивнул. Аудиенция закончена? Нет… Еще нет. Кхайду продолжал:
– Мне хорошо известно о тайных планах Конрада. Крестовый поход, который он замыслил, опасен не только для Руси, но и для народов степей. А потому я надеялся добраться до магистра тевтонов прежде, чем он начнет осуществлять свой замысел. Однако потери, которые мы понесли сегодня…
Хан тяжело вздохнул:
– А тут еще гонец от Бату… Мне придется уводить свои тумены в Венгрию. Может быть, потом… Хотя кто ведает, что будет потом. Боюсь, не суждено уже моей сабле срубить голову Конрада Тюрингского. Значит, это должен сделать ты, Вацалав. Пока еще есть такая возможность. Иначе весь наш поход по польским княжествам – впустую. Так что собирай своих русичей.
Уже на пороге хан окликнул его. Лицо – по‑прежнему невозмутимое, глаза смотрят прямо. Но неужели в этих двух щелочках поблескивает недостойная воина влага. Или только истинного воина и достойная?
– Желаю тебе отыскать свою жаным хатын‑кыз, Вацалав.
Кхайду на мгновение отвел глаза. Влево – туда, где на хана взирала с картины на шелку черноокая восточная красавица.
Бурцев еще раз кивнул. На этот раз с благодарностью. Аделаида действительно была его «любимой женщиной», как выразился Кхайду.
Когда Бурцев выходил из ханского шатра, он думал только о малопольской княжне. И о мести. За тот шрамик под левой грудью Аделаиды уже поплатился жизнью Казимир Куявский. Теперь наступала очередь тевтонского магистра Конрада.

Глава 68

По приказу Кхайду‑хана к новгородцам присоединились воины Бурангула. Его изрядно потрепанная сотня уже была пополнена лучниками из других татарских отрядов. Кроме того, хан снарядил в погоню за Конрадом пять десятков отборных нукеров из личной гвардии. В итоге вышло двести с лишним всадников. Более чем достаточно! У разбитого магистра сейчас едва ли наберется сотня рыцарей и кнехтов.
Предводителем отряда был назначен Бурцев. Никто – даже нукеры из знатных монгольских родов – не возражал. Слово хана – закон. Да и выполнять приказы прославленного богатура, получившего в награду за доблесть золотую пайзцу, ни для кого не считалось зазорным.
С каждым всадником в погоню отправлялось по паре запасных лошадей. Еще одна тройка попеременно везла связку «громовых шаров» Сыма Цзяна. Набитые порохом китайские бомбы были последним подарком Кхайду. Отказавшись от штурма Легницы и готовясь к отходу в венгерские земли, хан счел, что «юзбаши Вацалаву» железные горшки больше пригодятся при выполнении опасной миссии. Юзбаши Вацалав спорить не стал. Он‑то собственными глазами видел, как «громовые шары» разметали тевтонскую свинью на Добром поле. Не принять такой подарок было бы глупо.
Дорога, по которой отступили от Легницы крестоносцы, шла вдоль серебрящейся ленты Одера, то углубляясь в густые чащи, то выбираясь к обрывистым берегам реки. Свежие следы подкованных копыт, отчетливо видневшиеся на влажной земле, свидетельствовали, что недавно тут действительно проезжал отряд тяжеловооруженных всадников. А окровавленный белый плащ с черным крестом (его обнаружил в придорожных кустах возле порушенной паромной переправы под Глоговом один из нукеров Кхайду‑хана) давал понять, кем были эти всадники.
Переправа не охранялась. Вдали, правда, возвышались стены и башенки небольшой крепостцы. Но и оттуда никто не мчался к дружине Бурцева, размахивая оружием. То ли местный гарнизон слишком мал, то ли страх перед пришельцами, разбившими армию Генриха Силезского, был слишком велик.
И все же у переправы пришлось задержаться. Куда идти дальше – вот в чем вопрос.
Разведчики Бурангула переплыли реку вплавь, держась за конские хвосты и надутые турсуки. Вернулись… На противоположном – правом – берегу обнаружились следы десятка, не больше, всадников. Кто такие – крестоносцы или подъезжавший к воде напоить коней польский разъезд – не понять.
Зато на левом берегу дорога, уходившая на запад – в леса, оказалась истоптана копытами.
– Что скажешь, Дмитрий? – обратился за советом к новгородцу Бурцев.
– За Одрой лежит путь через Великопольское княжество к куявским, мазовским и тевтонским владениям. Если ехать на запад, попадешь в немецкие земли. Там тоже братьев ордена Святой Марии привечают с охотой. До немецкой границы, почитай, рукой подать. Через Великую Польшу к тевтонским замкам ехать дольше. Вот и решай, Василь.
Он решил. Десяток всадников, пожалуй, маловато для свиты Конрада Тюрингского и пленной княжны. Да и нет никакой уверенности в том, что именно тевтонские лошади наследили на противоположном берегу. Другое дело – многочисленные конники, ушедшие в западном направлении. Найти среди них магистра и Аделаиду все‑таки шансов больше. И следы отчетливые – не потеряются. Опять‑таки – польско‑немецкая граница рядом.
Бурцев приказал сменить уставших лошадей.
– Едем на запад, – объявил он.
И лес сомкнул над ними свои сумрачные своды.

… Первым опасность почуял Бурангул. Татарский сотник натянул поводья. Мохнатая низкорослая кобылка сразу перешла со скорой рыси на шаг. Бурцев непроизвольно последовал примеру кочевника. Скакавшие позади воины тоже замедлили движение.
Бурангул выглядел озабоченным. С чего бы это? Бурцев огляделся. Ничего подозрительного. Не видно и не слышно. Только лесные птахи беззаботно поют свои весенние песни. А свежий след чужих копыт уводит в густой ельник. Конечно, местечко глухое, зловещее. Древние стволы и молодая поросль с обеих сторон огородили дорогу сплошным частоколом. Солнечный свет рассеивается в сплошном переплетении набухших почками ветвей и колючих еловых лап. Но не эта же причудливая игра теней заставила так нервничать опытного воина Кхайду‑хана?
– Что тебя встревожило, Бурангул?
Сотник ответил не сразу. Сначала стрельнул узкими глазками по сторонам. Потом заговорил:
– Происходит что‑то необычное, Вацалав.
– Что именно?
Бурангул замялся. И вместо ответа сам задал вопрос:
– Могут ли волки лазить по деревьям?
Гм‑м, неужели настолько велик суеверный ужас степняка перед лесом?
– Ты о чем, Бурангул?
Вновь юзбаши не торопился с ответом. Он еще раз огляделся.
– Я был лучшим охотником в нашем роду, и мой глаз редко ошибается.
– Ну, и?
– Вон там, – Бурангул указал взглядом в сторону необхватной ели, тяжелые лапы которой нависали над самой дорогой. – Наверху. Там только что мелькнула волчья шкура.
– Стоять! – рявкнул Бурцев, резко вскидывая руку. Дружина новгородцев и кочевников‑степняков остановилась. Кони всхрапывали, люди тихонько переговаривались. Поднялись шиты, кто‑то потянул из ножен сталь.
– Никому не двигаться! – приказал Бурцев. – Бурангул – со мной!
Вдвоем они приблизились к дереву, на котором татарскому сотнику померещился волк.
– Дядька Адам! – громко окликнул Бурцев. Лесное эхо отозвалось сразу. Человек – нет. Он сложил руки рупором:
– Дядь‑ка А‑дам!
Эхо. Тишина. Неужели ошибся? Да мало ли шастает нынче по польской глухомани волчьешкурых лесных братьев. Но до чего же не хотелось бы сейчас драться ни с разбойниками, ни с партизанами за право проехать через злополучный ельник.
– Освальд! Збыслав! – позвал Бурцев. – Это я, Вацлав!
Треск ветвей справа… Чуткий татарин вскинул лук.
Всадник, что продирался к лесной дороге, орудовал мечом как мачете, прикрываясь щитом от сучьев, норовивших расцарапать лицо. Знакомый щит! И выцветший потускневший герб тоже: серебристая башенка на синем фоне. Да и эти пышные усы не узнать невозможно. Освальд!
– Опусти оружие, – шепнул Бурцев сотнику.
– Но…
– Я сказал, опусти.
Тетива лука ослабла, наконечник стрелы склонился к земле. Это, конечно, ничего не значит. Пальцев‑то с тетивы Бурангул не убрал, а навскидку он тоже бьет неплохо.

Глава 69

Добжиньский рыцарь, выбравшись на дорогу, остановил коня напротив Бурцева. Усмехнулся – не то чтоб по‑доброму.
– Ты все‑таки якшаешься с язычниками, Вацлав? Гляжу, в большие паны у них выбился!
Свой меч Освальд уже спрятал в ножны. Рука его теперь лежала на булаве, притороченной к седлу. Раньше у добжиньца такого оружия не было. Интересно, откуда взялся этот увесистый трофей?
– Выходит, рыжий Яцек не лгал, – продолжал Освальд. – Только ума не приложу, почему ж тогда ты побил Збыслава на Божьем суде? И против татар под Вроцлавом рубился так славно! Пороки их пожег. Правда, князька захватить не смог. Или не захотел? Хитер ты, Вацлав, ох хитер…
– Не в хитрости дело, – ответил Бурцев по‑польски. – Просто ты решил от меня избавиться, а я нашел себе новых союзников.
– Ну‑ну… – еще раз оскалил зубы рыцарь.
Молодой горячий конь под ним грыз узду и приплясывал. Освальд, однако, крепко держался в седле, а сильного скакуна утихомиривал едва заметными движениями пальцев и пяток. Быстро же добжи‑нец оправился после Вроцлава…
– Вижу, твои раны зажили, Освальд.
– С Божьей помощью. Сабли язычников не всегда секут насмерть.
Быстрый взгляд в сторону Бурангула… Сотник слов польского рыцаря, конечно, не понял, однако презрительные нотки распознал безошибочно. На лице татарина не дрогнул ни единый мускул. Зато чуть шевельнулся наконечник стрелы, не убранной с тетивы. Сабли саблями, но смерть, затаившаяся в этом кусочке заточенного металла, своего не упустит. Бурцев на всякий случай двинул лошадь, вклиниваясь между добжиньцем и татарским юзбаши. Кровопролитие сейчас крайне нежелательно.
– Сабли язычников, Освальд, могут оказаться полезными. К тому же со мной идут не только татары, но и русичи из новгородской дружины.
– Что язычники, что пособники византийской ереси – для доброго католика все едино!
Однако, судя по тону, рыцарь говорил сейчас не то, что думал. Или не совсем то. Освальд был заинтригован.
– И те, и другие бились против тевтонов, выступивших на стороне Генриха Силезского. А орденских братьев, помнится мне, ты жалуешь еще меньше, чем иноверцев. Литвин Збыслав и прус дядька Адам тоже ведь язычники…
– Не тебе судить, Вацлав, кого я жалую, а кого нет.
– Судить не мне, да… Но твоего герба на Добром поле под стягами Генриха Силезского я почему‑то не видел. Тевтонские кресты заметил, куявский штандарт – тоже, а твою башню – нет.
– Я никогда не стану сражаться бок о бок с куявцами – вассалами мазовецкого князя и тем более с рыцарями Конрада Тюрингского. И те, и другие повинны в смерти моего отца. Это раз. Генрих Силезский и остальные польские князья‑прихвостни ордена давно приговорили меня и моих людей к смерти. Это два. Но…
– Но?
– Богопротивные язычники Измайлова племени пришли на польские земли.
Былого пафоса Бурцев, однако, не слышал. Последняя фраза сказана больше для порядка. В эпоху феодализма ненависть мелкопоместных панов к конкретным разорителям родового гнезда все‑таки сильнее ненависти к абстрактным внешним врагам не сформировавшегося еще толком государства. На этом можно сыграть.
– Полноте! – теперь усмехнулся Бурцев. Стараясь, впрочем, чтобы усмешка не показалась Освальду слишком обидной. – Первыми сюда пришли орденские братья. Крестоносцы хитростями и посулами завладевают польскими замками, изгоняя хозяев. И уходить, в отличие от татар, не собираются. Татарам же Польша не нужна. Да будет тебе известно, они пришли сюда лишь за головой Конрада Тюрингского.
Добжинец молчал, недоверчиво покручивая усы.
– Каковы твои планы, благородный Освальд? – прервал затянувшуюся паузу Бурцев. – Пропустишь ли ты нас с миром по этой дороге?
Рыцарь дернул ус. На лице Освальда вновь появилась ускользнувшая было ухмылка.
– Странное дело, Вацлав. Старая приграничная дорога в стороне от княжеских трактов вдруг начала пользоваться популярностью. Сначала по ней приплелся вымотанный долгой скачкой отряд тевтонов. Орденские братья разбили тут неподалеку свой лагерь. А мы… мы разбили их.
Добжинец хохотнул, довольный каламбуром, – тоже, блин, поручик Ржевский! – и продолжил:
– Мы уж собрались уходить, а тут дозорщик прискакал. Говорит, со стороны Одры едет большой татарский отряд. Ну как упустить такую удачу! В одну западню шел второй зверь. Хотел я вас просто перестрелять, как куропаток, да тебя увидел. Решил побеседовать сначала. Ты только того – скажи дружку своему, пусть стрелу с тетивы уберет. И остальным оружие лучше попрятать. Вас всех еще с того поворота мои лучники выцеливают. А у них приказ: стрелять по моему сигналу или после первой выпущенной твоими людьми стрелы.
Бурцев обернулся. Опытные бойцы его отряда давно смекнули, в чем дело. Новгородцы и ханские нукеры подались с обнаженными клинками на обочину – ближе к лесу, а под их прикрытием – в центре – уже тянули стрелы из колчанов лучники Бурангула.
Удачное построение. Только в сложившейся ситуации проку от него мало. Русско‑монгольская конница в густых зарослях, через которые с таким трудом демонстративно пробивался Освальд, сделать все равно ничего не сможет. А татарские лучники, сколь бы искусными они не были, бессильны против засевшего в засаде врага. Зато когда дядька Адам и его ватага начнут обстреливать с деревьев сгрудившееся внизу воинство, спастись можно будет только бегством.
Впрочем, не о бегстве и не о спасении думал сейчас Бурцев. Куда больше его занимал рассказ добжиньца. Если Освальдовы партизаны в самом деле перебили тевтонов, то какова же тогда участь Аделаиды? И почему добжиньский рыцарь до сих пор не обмолвился о малопольской княжне? Вызнать это нужно во что бы то ни стало.
– Клинки в ножны! – приказал Бурцев. – Убрать стрелы!
Недовольный ропот… Но ослушаться никто не посмел. В конце концов, вновь обнажить оружие – секундное дело!
– Позволено ли мне будет узнать, какую добычу захватил пан Освальд у крестоносцев? – дипломатично поинтересовался Бурцев.
Рыцарь прищурился. Усы добжиньца шевельнулись.
– А ты неглуп, Вацлав. Добыча и впрямь была. Хорошая добыча.
У Бурцева екнуло сердце. Он едва не сорвался, едва не рявкнул в лицо этому самодовольному шляхтичу: «Что ты сделал с Аделаидой, ублюдок?» Но – сдержался. Истерические крики пользы княжне не принесут, а отдать приказ «К бою!» он всегда успеет. Сжав кулаки, Бурцев ждал. И дождался.
– Грамотки нам достались, – после недолгой паузы объявил Освальд. В словах рыцаря прозвучала гордость. – Самим Конрадом Тюрингским писанные. Ведь не абы кого, гонцов тевтонских мы тут порешили – целое посольство. И у каждого свое послание было. Почитай, и ко всем европейским монархам, и к Папе Римскому, и к Христовым орденам. Посланцы намеревались единым отрядом выбраться из Польши в германские земли, потом разделиться и продолжить путь порознь – всяк в свою сторону.
– А как же…
Как же Конрад?! Аделаида как же?!
Вопросы, уже готовые сорваться с языка, Бурцев с трудом запихнул обратно. Не стоит откровенничать с Освальдом под прицелом его невидимых стрелков. Невероятно, но, кажется, добжинец ничего не знает ни о княжне, ни о тевтонском магистре.
К счастью, рыцарь не заметил смятения, охватившего собеседника, и Бурцев поспешил переформулировать недозаданный вопрос:
– А что же в грамотах‑то написано?
– Любопытные вещи, Вацлав, крайне любопытные. Пишет Конрад о нашествии нечестивых безбожников. Рассказывает, что разорили язычники всю Малую Польшу с Силезией, а потом смяли под Легницей войско Генриха Благочестивого, и только доблесть крестоносцев германского ордена Святой Марии остановила дальнейшее продвижение богопротивного Измаилового племени.
– Вообще‑то крестоносцы покинули поле сражения первыми, – заметил Бурцев.
– Не сомневаюсь, – усмехнулся Освальд. – Магистр также пишет о своих потерях: одиннадцать братьев и полубратьев ордена и пять сотен прочих рыцарей и кнехтов.
– Опять ложь! – нахмурился Бурцев. – На Добром поле полегла большая часть орденских братьев. Моя дружина стояла на пути тевтонской «свиньи», и я имею представление о реальных потерях Конрада.
– Может быть, так оно и есть, – пожал плечами Освальд. – Но ведь и Конрад не глупец. Зачем ему сообщать всему христианскому миру, насколько ослабел орден после поражения в Силезии?
М‑да… Конрад не глупец. Отступающий магистр сохранил самообладание и трезвость рассудка. Не поддался панике, не гнал коней без остановки. Где‑то притормозил, чтоб грамотки свои написать. И написать складно, обдуманно. Целую кучу грамоток. Вот только зачем?

Глава 70

– Что еще пишет Конрад?
– Призывает европейских правителей к немедленному крестовому походу на Русь. Конрад хочет построить на землях русских княжеств орденские замки, этакое защитное порубежье для всего христианского мира. А потом двинет дальше на Восток, на племя Измайлово.
Так. Началось, значит? Не стал, выходит, Конрад Тюрингский ждать благоприятного момента для осуществления своих наполеоновских планов. Не стал добиваться легитимной власти в Малой Польше посредством выгодного брака плененной княжны‑невесты. Впрочем, видимость легитимности тевтонской власти на удобном приграничном плацдарме он при необходимости создать еще может. Аделаида‑то по‑прежнему находится в руках крестоносцев, и убедить беспомощную девушку подписать нужные бумаги – не проблема. «Я, Агделайда княжна Краковская, жертвую ордену Святой Марии все земли отца своего Лешко Белого…» Или как там еще составляются такие грамотки? Сколь бы упряма ни была заложница, искусные палачи ордена ее переупрямят, раз уж женишок Казимир все равно мертв. Бурцева передернуло при воспоминании о пыточном арсенале брата Себастьяна.
И кто поможет княжне? Кто оспорит претензии магистра на малопольские земли? Да никто! Мать княжны Грымыслава Луцкая ненавидит собственную дочь. Брат Аделаиды Болеслав Стыдливый и его супруга Кунигунда Венгерская с головой ушли в религию и находятся к тому же под опекой орденского прихвостня – мазовецкого князя.
На сестру малопольской княжны – Саломею, повенчанную с венгерским королевичем Кальманом, тоже надежды мало. Венгры сейчас отступают под натиском монголов, так что ссориться еще и с тевтонами им не с руки. В Польше сильных конкурентов, готовых схлестнуться с Орденом за разоренные краковские земли, не осталось. В сложившейся ситуации спасшиеся от татар местные феодалы не представляют опасности для Конрада Тюрингского, и он это прекрасно понимает. А потому больше не намерен нянчиться с пленной княжной и, вероятно, с прочими отпрысками Лешко Белого тоже.
Хитроумные долгосрочные интриги позабыты до более спокойных времен. Теперь обстоятельства вынуждают магистра действовать грубо, жестко и быстро, не теряя времени на строительство орденских замков в Малой Польше: спешно собрать корыстолюбивых фанатиков со всего католического мира, неожиданно ударить по разрозненным русским князьям и ослабленным в Польше и Венгрии монголам, укрепиться на захваченных землях и продолжить натиск на восток.
Да, время интриг прошло… Оно и понятно. На геополитической арене появилась новая сила – монгольские орды. Мощь кочевников магистр уже почувствовал под Легницей и сразу смекнул, какую угрозу могут представлять для его завоевательских планов пришлые степняки в союзе с русичами, если орден промедлит.
Превентивный удар Кхайду‑хана и новгородцев по тевтонам оказался весьма ощутимым, но он лишь ускорил развитие событий. Крестовый поход, откладывавшийся на далекую перспективу, может теперь начаться в самое ближайшее время.
От тягостных мыслей Бурцева отвлекла лошадь. Кобылка, устав от неподвижности, начала переминаться. А Освальд все говорил. Вроде бы опять прозвучало имя тевтонского магистра.
– Что? – встрепенулся Бурцев. Поляк усмехнулся:
– Ох, и рассеянный ты нынче, Вацлав. Видать, важную думку думаешь. Я говорю, жаль, сам Конрад Тюрингский не попался нам в руки. Совсем немного до этого леса магистр не доехал. Пленные сказали, что в Глоговской крепости Конрад с десятком рыцарей пересел на свежих лошадей, переправился через Одру, порушил за собой паром и сейчас движется в добжиньские земли – аккурат к моему бывшему замку Взгужевеже. Какого‑то важного пленника, посла или колдуна, держит сейчас там Конрад. Но гонцы магистра о нем толком ничего не знают. Видать, то большая тайна.
Тайны Конрада Бурцева пока не интересовали. А вот Аделаида…
– Где пленные тевтоны, Освальд?
– Известно где! – добжинец махнул в сторону ельника. – На деревьях болтаются. Мы же не дикари‑язычники, чтоб полонян с собой повсюду таскать. На месте всех сразу и порешили. Они как сказали, что Конрад на Глоговской переправе за Одру ушел, так я осерчал сильно. Слушать больше ничего не стал – приказал всех перевешать. А тут и дозорный с лесной опушки прискакал. О вашем приближении, гости дорогие, весть привез. Ну, мы к встрече и подготовились. Вот я лично выехал поприветствовать вас. Много чего порассказал. Теперь за тобой очередь. Говори, друже Вацлав, куда да зачем путь держите?
– За магистром Конрадом охотимся, – пробурчал он.
Нарочитая, неискренняя веселость Освальда была ему не по нраву. Бурцев не удивился бы, если б узнал, что таким же дурашливым тоном добжиньский рыцарь разговаривал с пленными тевтонами, прежде чем их повесить.
– Вот как? – добжинец посерьезнел, но недоверие еще читалось в его взгляде.
– Именно так, – огрызнулся Бурцев. – О том, что Конрад переправился через Одру, а мы от самой Глоговской крепости шли по ложному следу, я узнал только что – от тебя. Но, возможно, у нас еще есть шанс догнать магистра.
– У вас?
– У нас. У меня и у тебя. Мы ведь можем объединиться. Предлагаю союз, Освальд. Ради победы над Конрадом Тюрингским можно ведь забыть прежние разногласия.
– Ну что ж…
Думал Освальд долго. Затянувшееся молчание начинало действовать на нервы. Новгородские дружинники и кочевники позади тихонько переговаривались, сцепив пальцы на рукоятях мечей и сабель. Да и колчаны с лучными футлярами‑саадаками не были застегнуты наглухо.
– Говоришь, нашел себе новых союзников, Вацлав? – Добжинец глянул за спину Бурцеву, потом – в глаза. – Говоришь, татарские сабли тоже могут оказаться полезными? Ну, в таком случае… Познакомь нас со своими воинами.
Лихой разбойничий посвист вспугнул тишину леса. У Бурцева аж заложило уши, а лошадка Бурангула ошалело попятилась назад. Странно было осознавать, что свистит это не какой‑нибудь главарь головорезов, а благородный пан рыцарь!
На дорогу, более не таясь, выбирались партизаны. Несколько всадников возникли по обочинам. Кони Освальдовой кавалерии – хорошие, рослые, сильные. Не крестьянские клячи, а настоящие боевые рыцарские жеребцы. Видимо, захвачены у тевтонских посланцев.
В густой колючей зелени ельника тоже началось шевеление – мелькнули волчьи шкуры лучников. Вот и сам дядька Адам – исцарапанный хвоей, хмурый и недовольный тем, что столько времени без толку растягивал тугую тетиву, – спустился на землю. А вон помахивает кистенем‑мачугой гигант Збыслав, под которым даже огромный рыцарский конь кажется осликом Санчо Пансы.

Глава 71

Партизаны, подтягивавшиеся к Освальду, представляли собой удивительное зрелище. Судя по трофеям, которые многие лесные воины не преминули напялить на себя, в ельнике действительно нашли свою смерть немало тевтонских рыцарей.
Бурцев не смог сдержать усмешки, оглядывая воинство добжиньца. Грязная волчья шкура и чуть смятый стальной шлем‑горшок с обрубленным рогом. Простенькая обувь из лоскутов грубовыделанной кожи и дорогая кольчуга двойного плетения, распоротая мощным ударом рогатины. Сучковатая дубина и треснувший треугольный щит с черным крестом на белом фоне. Крестьянский овчинный тулупчик и добротный плащ орденского брата. Засаленный кушак и заткнутый за него рыцарский меч без ножен. Любоваться такими контрастами приходится не каждый день. Впрочем, сам Освальд и его оруженосец Збыслав не стали обвешиваться чужим оружием. Видимо, дело принципа…
Кучка лесных людей наконец собралась возле своего вожака. Бурцев аж присвистнул. И это все?! Десяток лучников да четыре десятка конников на тевтонских лошадях! Всего‑то с полсотни человек. Не в этом ли кроется истинная причина сговорчивости Освальда и его готовности заключить союз? Возможно, будь у добжиньца побольше людишек, отдал бы рыцарь приказ к нападению сразу, без всяких переговоров, а так… Так еще большой вопрос, кто победит. Похоже, добжинец вовремя смекнул, что одолеть дружину своего бывшего оруженосца будет посложнее, чем послов Конрада.
«Но ведь как блефовал, мерзавец!» – не без восхищения подумал Бурцев. «Вы все находитесь под прицелом моих лучников», – вспомнились ему грозные слова Освальда. Такому пану не рыцарствовать, а в карты играть. На деньги. На очень большие деньги.
Освальд глядел с самодовольной ухмылкой. Ну конечно, теперь‑то добжиньский лис имеет полное право скалить зубы. Что ж… Бурцев улыбнулся в ответ. В конце концов, партизанская полусотня в его дружине лишней не будет. Уж он‑то знал, как лихо бьются Освальдовы ватажники.
Былая настороженность тем временем уходила. Руки опускали оружие, мышцы расслаблялись, лица расплывались в улыбках. Польские партизаны и их недавние противники возбужденно гомонили друг с другом. Общение, правда, между разноязыкими воинами велось при помощи малозначимых восклицаний да яростной жестикуляции.
Мечта интернационалиста! И татары с монгольскими нукерами тут, и русичи, и поляки. И литовец Збыслав. И прусак дядька Адам… Худой мир, – он, как говорится, лучше доброй ссоры.
– Значит, мир? – на всякий случай уточнил Бурцев.
– Перемирие, – широко осклабился добжинец. – Бить магистра Конрада – это я завсегда пожалуйста. Ради такого дела и с язычниками союз заключить не грешно. Благо союзы ныне – вещь временная. Да ты не хмурься, Вацлав. Пока не уничтожим тевтонского магистра, союз наш крепок. Даю слово!
– Хорошо, – Бурцев кивнул. Слово благородного пана дорогого стоит, а Освальд не из тех, кто нарушает клятвы.
– И держи вот, в знак дружбы, – расщедрившийся Освальд протянул ему увесистую булаву. – Славная штучка – то ли тевтонскому духовнику, то ли слишком уж набожному брату принадлежала. Проливать кровь – не по‑христиански это, понимаешь. Вот и пекутся некоторые крестоносцы о спасении своей бессмертной души – с булавами разъезжают, чтоб, значит, случайно лишний раз не согрешить. А такой дурой и без пролития крови человека на тот свет отправить – раз плюнуть. Бери, бери – авось пригодится.
Бурцев подарок принял. Невольно вспомнив монгольского палача. Вот ведь как получается: тот тоже казнил знатных нукеров без пролития крови – дубиной по хребту.
– Ну, спасибо, Освальд. – Тевтонскую булаву он подвесил к седлу. Долго держать такой «демократизатор» чревато – рука до земли оттянется. И – чтобы уж все было по‑честному – решил сразу расставить точки над «i». Над самым главным «i».
– Между союзниками, пусть временными, не должно быть тайн. Не так ли?
– У меня нет тайн от тебя, Вацлав, – нахмурился рыцарь.
– И у меня не будет. Казимир Куявский погиб. Конрад Тюрингский увез с собой его невесту, – коротко сообщил Бурцев.
– Агделайду?! – ахнул Освальд. Глаза его полыхнули. – Так вот почему ты гонишься за магистром?
– И поэтому тоже.
– Ну, и?
– Я не уступлю ее тебе, Освальд.
Рыцарь выругался. Пальцы его вцепились в рукоять меча. Если бы не данное только что слово, сталь без промедления вырвалась бы из ножен. Воины Освальда и бойцы Бурцева встревоженно наблюдали за добжиньцем. Радостный гомон стих, руки снова потянулись к оружию.
М‑да, ситуация…
– Княжна Агделайда должна выйти замуж за благородного супруга, а не за безвестного простолюдина! – прохрипел Освальд.
Бурцев скрежетнул зубами. Опять все упирается в благородство происхождения. Елки‑палки, он уже начинает всерьез комплексовать по этому поводу. Ну что ему сделать такого, чтоб с полным на то правом надеть, наконец, на себя эти злосчастные рыцарские шпоры?!
– Пусть княжна сама сделает выбор. – Бурцев старался удержать себя в руках. – В конце концов, у каждого из нас есть право на поединок. Наш спор можно разрешить в честной схватке после того, как Конрад будет убит, а княжна свободна. Союзы – вещь временная, ты сам говорил об этом.
Рука добжиньца отпустила рукоять меча.
– Твои слова разумны, Вацлав. Так мы и поступим – решим спор в поединке, когда придет время. Хоть ты и не носишь на щите герб знатного рода, но я узнал тебя достаточно хорошо. И вот что я скажу: с тобой не зазорно будет скрестить рыцарский клинок.
Бурцев усмехнулся: это похоже на комплимент.
– А до тех пор мы бьемся вместе против общего врага. Пока жив Конрад – мы союзники, – закончил Освальд.
К рыцарю вернулось прежнее благодушие. Воины, окружавшие их, вздохнули с облегчением. И Бурцев распорядился по‑татарски:
– Эти люди поедут с нами, Бурангул.
Сотник неодобрительно покачал головой:
– Тогда мы не сможем двигаться быстро. У них нет загонных лошадей.
– Нам теперь нужно передвигаться не только быстро, но и осторожно. Магистр Конрад уже ускользнул, а мы слишком удалились от туменов Кхайду. Эта земля – чужая, Бурангул. И у нас не так много воинов, чтобы пробиваться по ней с боями. Добираться до добжиньского края, куда направляется сейчас магистр, придется скрытно. А наши новые союзники знают безопасные тропы, ведущие туда. Рыцарь Освальд родом из‑под Добжиня, и ему достаточно долго приходилось прятаться в польских лесах. Лучшего проводника нам не сыскать.
– А ты веришь ему, Вацалав? Сдается мне, с этими лесными людьми у нас уже была стычка.
– Если и была, то быльем поросла. Освальд так же, как я и ты, заинтересован в смерти Конрада.
– Тебе виднее, Вацалав…
Бурангул отъехал к своим лучникам. А к Бурцеву уже приближался хмурый и насупленный Дмитрий. Новгородский десятник тоже узнал давешних врагов:
– Ну и нашел ты, Василь, союзничков! Это ж те самые тати, что Федора Посадского живота лишили под Краковом. А вон тот, здоровый с кистенем, мне щит проломил.
– А татары Рязань сожгли! – оборвал Бурцев. – А я тебе при первом знакомстве яйца отбил! Но ничего ведь, идем сейчас вместе. Пойми, Дмитрий, эти поляки нужны нам, а мы – им. И у нас, и у них одна цель – Конрад. Так что не мути воду. Утешься тем, что татю с кистенем ты тоже зубы вышиб.
Десятник утешился. По крайней мере, сделал вид… И вскоре пополнившийся освальдовскими партизанами отряд двинулся обратно – к Глоговской переправе.

Глава 72

Через Великую Польшу Освальд вел их по тайным тропам быстро и без приключений. Нужды пока не было ни в чем. Благо нехитрых припасов – вяленого конского мяса и сухого сыра Кхайду‑хан выделил достаточно, а лошадям хватало пробивающейся повсюду молодой зелени. От жажды спасали ручьи, родники и лесные озера.
Шли скрытно, обставляясь дозорами и караулами со всех сторон. Стоянки разбивали, не разводя огней. Города, замки, ополья и одинокие селенья обходили стороной. Таились и от вооруженных отрядов, и от беженских обозов, и даже от одиноких путников, всячески стараясь сохранить свое пребывание на польских землях втайне.
В Куявии – когда до добжиньских земель было уже рукой подать – Освальд предложил отказаться от дневных переходов и двигаться только по ночам. Предосторожность отнюдь не лишняя. На куявских землях, оставшихся без князя, тевтоны чувствовали себя как дома. Белые и серые плащи с крестами мелькали на дорогах не реже, чем пестрые гербы и одежды польских панов. Но если поляки держались своих замков и имений, то крестоносцы старались взять под контроль даже самые глухие уголки княжества. Тактика перед угрозой нашествия туменов Кхайду‑хана вполне оправданная, ведь сразу за куявскими землями лежат владения Тевтонского ордена. Впрочем, орденские форпосты начинаются уже на территории самой Куявии. Как, например, добжиньский край, к границам которого Освальд вывел дружину Бурцева безлунной ночью.

… Три всадника подъехали к самому краю лесного массива. Не покидая густой тени деревьев, они внимательно осматривали раскинувшееся впереди пространство. Некогда эти поля и пашни отвоевывались у леса тяжким крестьянским трудом. Но предназначались они не только для земледелия. Вдали, на правом берегу Вислы, возвышался холм. На холме – небольшой, но прекрасно укрепленный рыцарский замок. А ведь любому замку жизненно необходимо хорошо просматриваемое и простреливаемое пространство.
Главная башня‑донжон замка смутно напомнила Бурцеву гербовый символ Освальдового щита. Но не только!.. Малая башня перехода из гиммлеровского спецхрана – вот на что еще она похожа!
Сюрприз! Сюрприз!
Конечно, не мешало бы рассмотреть основную замковую башню поближе и при дневном свете. Но как?
Подобраться к холму на берегу Вислы незамеченным невозможно ни при каких обстоятельствах. Но даже если бы это удалось…
Башню‑цитадель и внутренний замковый двор надежно оберегают прочные стены с угловыми и надвратной башенками, а подъемный мост на крепких цепях висит слишком высоко над оборонительным рвом.
На темный монолит замка с яркими бликами освещенных бойниц и сторожевых огней три всадника смотрели долго, смотрели молча. Посередке Бурцев покачивал на прочном ремне подарок добжиньца – трофейную булаву. Справа сидел задумчивый Освальд, положив на высокую луку длинное рыцарское копье. Слева – замер с луком поперек седла Бурангул. Ну, прямо картина Васнецова «Три богатыря»!
– Моя вотчина, – нарушил вдруг тишину хриплый голос добжиньского рыцаря. – Это Взгужевежа. «Башня На Холме». Замок моих предков. Мой замок… Был моим, пока Конрад с Казимиром не отдали его тевтонам вместе со всеми добжиньскими землями.
Вот оно что?! Пришли, значит… Молчание длилось несколько минут. Потом заговорил Бурцев:
– Эх, сюда бы парочку хойхойпао!
– Чего‑чего? – удивился рыцарь.
– Ну, требюше.
– Да, это бы не помешало, – согласился добжинец. – Хотя главную башню‑донжон Взгужевежи не повредят даже самые мощные камнеметы.
– Как думаешь, Освальд, сколько человек сейчас в замке?
– При мне постоянный гарнизон не превышал полусотни солдат. Но, говорят, мой дед держал там целую сотню всадников. Впрочем, при необходимости Взгужевежа укроет и две сотни воинов. В замке есть погреба, амбары, склады, конюшня, есть колодец с родником.
– Двести защитников? – задумчиво переспросил Бурцев. – А больше?
– Максимум, две с половиной сотни. Хотя нет, вряд ли. Будет слишком тесно.
– Значит, их не больше, чем нас?
– Да, но они в крепости. В хорошей крепости, Вацлав.
– Тогда думай, Освальд! Для осады у нас кишка тонка. Нужно взять замок штурмом. И взять быстро. У любой защиты должно быть слабое место.
– У Взгужевежи – нет! – гордо заявил рыцарь. – Замок строили лучшие мастера добжиньской земли вокруг древней башни, возведенной в незапамятные времена неизвестным народом…
Незапамятные времена? Неизвестный народ? Неужто, в самом деле, арийская башня перехода?
– Взгужевежа неприступна, – убежденно подытожил Освальд.
– А тайные подземные ходы?
– Был один. Обвалился еще при моем прадеде.
– Но как же тогда тевтоны проникли в твой неприступный замок?
Освальд помрачнел:
– Я был на охоте, когда к воротам подъехали знатные куявские рыцари, сопровождавшие тевтонов. Именем Конрада, князя Мазовии, и его сына Казимира, князя Куявии, потребовали открыть ворота для мирного посольства ордена Святой Марии. Мой старик‑отец не заподозрил подвоха. Ворота открыли, за мной был послан гонец с вестью о знатных гостях. Крестоносцы, однако, прибыли вовсе не с миром. Заняв внутренний двор, они заявили, что Взгужевежа, согласно договору с Конрадом Мазовецким и Казимиром Куявским, отныне переходит во владения ордена. Тевтоны потребовали сложить оружие. Отец с небольшим гарнизоном не успел укрыться в донжоне для обороны. Когда я прискакал, все было кончено. Куявцы и мазовцы уехали, над воротами развевался белый флаг с черным крестом, а на верхней смотровой площадке главной замковой башни появилась виселица. Среди повешенных я узнал отца…
Бурцев положил руку на плечо рыцарю. Ну‑ну, старик… Только теперь он по‑настоящему понял всю глубину и непроглядную черноту ненависти Освальда. Жить с таким грузом, в самом деле, непросто. Поневоле уйдешь в лес и посвятишь остаток своих дней мести.
– На требование открыть ворота тевтоны ответили мне смехом и стрелами, – с усилием закончил добжинец. – Хорошо, что мать не дожила до этого дня.
Снова молчание… Потом Бурцев заговорил по‑татарски:
– Что ты думаешь, Бурангул? Как взять крепость?
– Может быть, когда откроются ворота, захватить наскоком? – предложил юзбаши. – Если напасть неожиданно, на свежих лошадях – есть шанс, что поспеем прежде, чем поднимется мост и опустится воротная решетка.
Бурцев перевел добжиньцу слова татарского сотника. Освальд угрюмо покачал головой:
– При малейшей опасности стража перерубит канаты и обрушит решетку вниз. А уже потом спокойно поднимет мост, сбросив любого, кто осмелится на него сунуться. Вот если бы…
– Что? – насторожился Бурцев.
– Если бы кому‑нибудь из нас обманом удалось проникнуть внутрь, как сделали это в свое время сами крестоносцы, и хотя бы ненадолго захватить ворота… Да нет, пустое! Тевтоны не подпустят к стенам никого, кроме гонцов Конрада. А мы их перебили возле Глоговской переправы.
– Гениально!
Бурцев уставился на трофейную булаву. На него тоже смотрели. И Освальд, и Бурангул. Смотрели озадаченно, непонимающе.
– Освальд, ведь твои люди везут с собой уйму тевтонского барахла! Доспехи оружие, одежду…
– Да. И что?
– Прикажи им выложить все, что они захватили у послов Конрада. Пришло время пересмотреть трофеи. И примерить их.
– Думаешь, сработает? – оживился добжинец. Бурцев вспомнил, как Дмитрий после сражения на Добром поле едва не лишился уха из‑за надетого в бою глухого куявского шлема.
– Сработает, – уверенно сказал он.

Глава 73

Не побитых щитов, не изрубленных доспехов, не помятых ведрообразных шлемов на поверку оказалось не так уж и много. Не перепачканных кровяными подтеками и не изорванных в бою белых накидок и плащей с крестами – того меньше. Собственно, полное снаряжение тевтонских братьев, которое не вызвало бы подозрений у защитников замка, удалось подобрать лишь для троих потенциальных диверсантов. Им и предстояло открыть ворота Взгужевежи.
О том, кто поедет к «Башне На Холме», спорили недолго. Освальд, как единственный человек в отряде, говоривший по‑немецки не хуже самих крестоносцев, прошел вне конкурса. Да и никто не отважился перечить добжиньцу, жаждущему поквитаться с самозваными хозяевами своей законной вотчины и убийцами отца. Бурцев воспользовался правом вожака и сам готов был перегрызть глотку любому, кто встанет на его пути к Аделаиде. А из‑за третьего орденского комплекта чуть не поубивали друг друга Збыслав и Дмитрий. Впрочем, ни тот, ни другой все равно не влезли в тесную кольчужку, миниатюрный панцирь и узкое сюрко. Не смог втиснуться в латы и дядька Адам. Зато Бурангулу доспехи пришлись впору.
– Побудешь немного истинным арийцем, – хмыкнул Бурцев, надевая на голову татарского сотника тевтонский шлем с крестом на личине. – Главное, ни при каких обстоятельствах не снимай этот котелок.
Бурангул не возражал. Только возмущался тупостью огромного рыцарского коня, на которого ему в целях конспирации пришлось пересесть со смышленой низкорослой лошадки, непривычным седлом с высокими луками да тяжестью меча, сменившего легкую, но прочную саблю.
– И как они только дерутся с такими узкими глазами! – пробурчал напоследок татарин, постучав кольчужной перчаткой по смотровой щели шлема.
Кто бы говорил!
К седлам Василий, Освальд и Бурангул подвесили вместительные походные сумки. Вместо обычной снеди в каждой из них лежало по паре‑тройке «громовых шаров» мэйд ин чина – аккуратно обмотанных тряпками, чтобы не выпирали острые шипы. Бомбы Сыма Цзяна, конечно, – не ахти какие фугасы, но, если повезет, выломать решетку замковых ворот и оборвать цепи подъемного моста их мощи хватит. Ну, а не повезет – так железные горшки, начиненные порохом, хотя бы посеют панику среди защитников крепости.
– Как только прогремят взрывы, сразу атакуйте – обратился Бурцев к дружине. – Если взрывов не будет, ждите нас сутки. Не вернемся – уходите. И не вздумайте штурмовать замок сами – только зря поляжете.
Приказ пришлось произнести трижды: на русском, польском и татарском.

… А ранним утром к Взгужевеже подъехали три всадника при полном вооружении. Ветер трепал белые плащи с черными крестами на плечах, глухие шлемы‑топхельмы выжидательно взирали снизу вверх на поднятый мост и привратную башню.
Их заметили: на боевых площадках было полно кнехтов. Но, видимо, эти ребята здесь ничего не решают. Призывные крики Освальда на немецком не возымели действия. Мост не опустился ни на йоту.
Наконец в черной массе солдат появилась серая накидка с Т‑образным крестом. Тевтонский сержант что‑то проорал.
– Спрашивает, кто мы такие, – перевел Освальд.
– Ну, так скажи – послы магистра Конрада вернулись.
Освальд прокричал ответ.
Трудновато беседовать вот так – на приличном расстоянии, не снимая шлема. Ну, да луженая глотка добжиньского рыцаря пока справлялась с этой нелегкой задачей – его рев из‑под стального ведра звучал глухо и грозно. Однако воин в серой накидке оказался не из пугливых. Со стены снова донесся голос сержанта. Освальд негромко выругался:
– Спрашивает, как представить благочестивых братьев, то бишь нас, магистру.
Крепкое словцо вырвалось и из уст Бурцева. Конечно, ни сам Освальд, ни его люди, расправляясь в си‑лезском лесу с посланниками Конрада Тюрингского, не удосужились узнать их имена.
Серый сержант еще раз что‑то крикнул. И еще…
– Торопит, пес тевтонский! – скрипнул зубами добжинец.
Понятное дело. Не каждый день дотошный сержант сталкивается с рыцарями, запамятовавшими собственные имена. Думай, голова, думай!
– Скажи, что мы выполняем секретное поручение магистра и не желаем быть узнанными! Скажи, что говорить будем только лично с Конрадом Тюрингским. Скажи, что у нас для него срочные и крайне важные вести о новом крестовом походе. И отчитай этого сержанта построже, чтоб не умничал.
На этот раз Освальд превзошел самого себя. Его отрывистый монолог, приглушенный шлемом, напоминал рык разъяренного льва…
Проняло! Наверху засуетились. Кто‑то кого‑то звал, кто‑то куда‑то бежал. Вскоре на стену поднялся рыцарь в белой накидке с черным крестом во всю грудь. Шлема на нем не было – Бурцев разглядел длинные седеющие волосы и всклокоченную бороду. Видно, Христовы братья ордена Святой Марии следят за своим внешним видом не столь тщательно, как светские рыцари, и правила бренной куртуазности у них не в почете.
Одного взгляда, брошенного вниз, рыцарю‑монаху хватило, чтобы облаять сержанта. Теперь приказы на стене отдавал орденский брат.
Послышался скрип и лязг. Мост начал медленно опускаться, а воротная решетка за ним так же медленно поднималась вверх.
Наконец‑то! Три всадника в тевтонских одеждах въехали в невысокую воротную арку.
Никогда ранее Бурцев не страдал клаустрофобией, но здесь, в этом гулком каменном пространстве, ему стало не по себе. За воротами их ждал с десяток вооруженных воинов. Кнехты и опальный сержант стояли в почетном карауле. Там же вышагивал, позвякивая шпорами о камень, знакомый уже бородач – без доспехов, но при мече.
Увы, сражаться придется не только с ними – во внутреннем дворе замка полно народу. Многие поглядывали в сторону ворот с любопытством. Видимо, подъемный мост в Вгужевеже последнее время опускался нечасто.
Бурцев с тоской посмотрел вперед. Пробиваться в башенку над воротами с боем? Ох, сомнительно что‑то… Глянул назад. Добротный мост из цельных бревен, обшитых толстыми досками, снова поднимался – путь к отступлению отрезан. Быстрый взгляд вверх. Острые зубья тяжелой решетки, рассчитанной на удары тарана, нависли над головой. Вспомнились слова Освальда: обрушить ее можно мгновенно – перерубив канаты. Ни щит, ни шлем от падающей решетки не спасет. Заточенные острия раздавят, пригвоздят, впечатают в землю вместе с конем. Но эти железные колья – не единственная опасность. В арочном своде темнело несколько бойниц. Во врага, прорвавшегося через ров, из этих бойниц можно метать копья и стрелы, бросать камни, лить кипяток… Эх, если бы поднять наверх китайские бомбы и взрывами обрушить арочное перекрытие, возможно, удалось бы свалить и тяжелую решетку, и мост.
Тевтон в белом плаще тем временем что‑то объяснял.
– Извиняется, – чуть слышно, не поворачивая головы, произнес Освальд. – Говорит, что магистр не надеялся на столь быстрое возвращения послов, поэтому стража не получила соответствующих указаний. Но теперь Конрад велит проводить нас в трапезную. Как только магистр освободится, состоится аудиенция. Этот лохматобородый – он, кстати, комтур моего замка, подлец, – будет нас сопровождать. В сложившейся ситуации, я думаю, есть смысл начать не с ворот, а с Конрада.
Бурцев кивнул. Бородатый рыцарь улыбнулся, сочтя, что его извинения приняты.
– Освальд, – шепнул Бурцев, слезая с седла, – нам бы как‑нибудь затащить в привратную башню вот это.
Он тронул сумки с бомбами.
– Попробуем, – так же тихо ответил добжинец. – Скажу, что у нас здесь ковчеги со святыми мощами, делающими неприступными любые ворота. Попрошу сложить нашу поклажу наверху и выставить охрану.
Комтур удивился, но странную просьбу гостей выполнил. Прозвучал краткий приказ. Конюхи взяли под уздцы лошадей, а кнехты, сгибаясь под тяжестью сумок, потащили бомбы вверх по лестнице.
«Только бы от излишнего усердия не обставили „ковчежки“ свечами и лампадками», – подумал Бурцев. Оказаться возле башни в момент случайного взрыва ему вовсе не хотелось.
Бородатый комтур снова заговорил, указав на голову. Жест, понятный без перевода: их просят снять шлемы. Действительно, к чему терпеть неудобства за безопасными стенами замка.
Ну, вот и все. Приплыли… Пальцы Бурцева судорожно вцепились в рукоять меча. Клинок на перевязи оказался ближе, чем трофейная булава, притороченная к седлу. Если не удастся захватить ворота «Башни На Холме», нужно хотя бы подороже продать свою жизнь… Бурангул тоже как бы невзначай подложил руку на эфес меча.
Освальд, однако, к оружию не притронулся. Его ответная речь была краткой, но эффектной. На лице тевтонского брата проступило крайнее изумление, затем – уважение. Рыцарь почтительно склонил голову, жестом приглашая гостей следовать за ним.
Их вели по внутреннему двору – мимо жилых и хозяйственных построек к главной замковой башне. Нет, в ней определенно было что‑то общее с башенкой перехода, попавшей в Нижнем парке под резиновую дубинку Бурцева. Уж не эту ли колдовскую башню искал в Польше китайский мудрец Сыма Цзян? А что, очень даже может быть. Впрочем, сейчас‑то какой от этого прок?
Пока комтур открывал массивные двери из мореного дуба, обитого железом, Бурцев шепотом задал добжиньцу другой занимавший его вопрос. Куда более актуальный.
– Что ты сказал этому бородатому, Освальд? Ну, насчет шлемов?
– Что мы дали обет до конца весны не открывать лиц солнечному свету. А вы двое к тому же скованы обетом молчания. И позволяете себе лишь тихонько бормотать под нос молитвы.
– Здорово! – восхитился находчивостью рыцаря Бурцев.
Для убедительности захотелось даже прочесть что‑нибудь из «Отче наш», да погромче. К счастью, он вовремя спохватился. Православные молитвы тут явно не покатят.
Хорошая все‑таки штука – ведро на голове. Под ним никто не углядит улыбки перешептывающегося молчальника.

Глава 74

Брат‑комтур ввел их в солидных размеров строение у основания центральной замковой башни. Безлюдный мрачный зал вызывал у Бурцева стойкую ассоциацию с гаражом или ангаром. Тяжелые дверные створки, которые прикрыл за ними провожатый, висели на крепких петлях. Такие ворота могли, наверное, выдержать удары тарана, если неприятель прорвется во внутренний двор замка. А пространства за ними было достаточно, чтобы укрыть небольшой отряд воинов.
Полумрак, царивший в зале, после яркого весеннего солнца казался непроглядным. Факелы здесь не горели, а узкие окна‑бойницы на верхнем ярусе, где к стенам лепились дощатые галереи и тесные площадки для стрелков, почти не пропускали света. Только небольшая мерцающая лампадка перед распятием на стене давала возможность хоть что‑либо разглядеть в сырой темноте.
Когда глаза привыкли к скудному освещению, Бурцев различил вдоль стен столы и лавки из грубо отесанных досок. И гигантский – хоть топи его теми же столами и лавками – камин. Сейчас, правда, в огромной черной пасти не тлело ни уголька. А напрасно! Бурцев невольно поежился от застаревшей стылости и промозглости.
Сопровождающий их рыцарь что‑то проговорил и скрылся за неприметной дверью у камина. Скрипнули подржавевшие петли, факельные отблески на секунду возникли в дверном проеме. И – тишина.
– Что он сказал, Освальд?
– Чтобы мы ожидали в трапезной.
Трапезная? Так это она и есть? Ну, ничего ж себе столовка!
– Он доложит о нас магистру, – продолжал добжинец, – и пришлет кого‑нибудь помочь нам разоблачиться. Еще сказал, что теперь мы можем смело снимать шлемы, поскольку здесь солнечный свет не помешает соблюдению нашего обета.
Да уж, что верно, то верно… Солнце сюда отродясь не заглядывало. А вот света от лампадки достаточно, чтобы, приглядевшись, опознать лица чужаков.
Снова раздался скрип у камина. В дверном проеме появился заспанный глуповатого вида слуга в темных одеждах. Почтительно поклонился и молча шагнул к ближайшему гостю. Ближе всех стоял Бурнагул.
Когда чужие руки потянулись к его шлему, татарский сотник отшатнулся в сторону, стараясь уйти из освещенного лампадкой пространства.
– Хэр райтер?! – озадаченно пробормотал прислужник. Сонливость с него как рукой сняло.
Бурцев напрягся. Не нужно быть великим знатоком немецкого языка, чтобы услышать в этом «господин рыцарь?» удивление, граничащее с тревогой.
Бурангул все‑таки позволил прикоснуться к своему шлему. При этом, правда, ладонь татарского сотника легла на рукоять меча. А когда железный горшок был снят, на ошарашенного слугу воззрилась раскрасневшаяся физиономия азиата с глазами еще более узкими, чем смотровые щели ведрообразного шлема. Недобрая ухмылка скользнула по губам юзбаши.
И тишину трапезной нарушил звон металла о камень: пальцы орденского прислужника не удержали четырехкилограммовый топхельм.
– О, майн гот! Иезус Мария!
Больше говорить ему не дали. Лезвие меча полоснуло по горлу слуги. Это был клинок Освальда, – Бурангул, привыкший к легкой сабле, немного замешкался с тяжелым прямым мечом на рыцарской перевязи.
Прятать окровавленный клинок в ножны добжинец не стал. Бурцев и Бурангул тоже обнажили оружие. Юзбаши снова нахлобучил на голову шлем. Правильно, нечего татарину раньше времени добрых католиков пугать.
Через прикаминную дверь они из трапезной вышли на небольшую площадку.
– Мы в главной башне замка, – шепнул Освальд.
Оно и видно… Вверх и вниз уходили выщербленные ступени широкой винтовой лестницы. Ни окон, ни бойниц здесь не было, зато чадящие факелы щедро коптили кладку стен и сводчатые потолки. Кладка, кстати, показалась Бурцеву не просто старой, а жутко древней. По сравнению с ней стены пристройки‑трапезной – просто нежная кожа младенца. Между огромными глыбами зияли щели с ладонь. Но при всем при том главная башня Взгужевежи производила впечатление весьма устойчивой и надежной конструкции, способной простоять еще не одну сотню лет. Ее словно сковывали невидимые, но смутно ощущаемые шестым чувством стяжки. Уж не магические ли? Интересно было бы узнать, когда возводился этот памятник архитектурного зодчества и каким образом неведомым строителям удавалось ворочать такие ка‑менюки.
– Теперь куда? – спросил Освальд. – Вверх или вниз? Вверху – жилые комнаты и оборонительные площадки. Внизу – подвал и темницы. Честно говоря, я ими не пользовался, но у тевтонов…
Бурцев шагнул вниз. Пленников ведь держат в темницах? А Аделаида хоть и знатная дама, но все же пленница. Да и Конрад Тюрингский – не станет сейчас церемониться с малопольской княжной. В общем, начнем с Аделаиды… Освальд не возражал против выбранного направления. Бурангул – тем более.
Спускаться пришлось долго. К счастью, вентиляция в Взгужевеже была вполне сносной – факельный чад не доставлял им особых проблем. А вот винтовая лестница заставляла постоянно быть настороже. В любую секунду из‑за поворота мог появиться враг. И в конце концов он появился.
Ступени вывели их к давешнему растрепанному бородачу. Рыцарь со скучающим видом сидел на низеньком табурете у массивной дубовой двери. Комтур откровенно позевывал в утомительном ожидании. Ждал он, вероятно, распоряжений магистра, запершегося за дверью.
Увидев гостей с обнаженными мечами, орденский брат вскочил на ноги. Соображал он намного быстрее нерасторопного слуги. Мгновение – и в руке рыцаря блеснула сталь.
Но снова Освальд опередил всех. Выпад, удар… Тевтон не успел поднять тревогу. Бурангул подхватил выроненный меч противника, а добжинец придержал падающее тело. Ничто не потревожило тишину башенного подвала.
– Заперто, – простонал Бурцев. – И ни замка, ни ключа…
Освальд оттеснил его от двери:
– Здесь нет замков, только два простых засова: один снаружи, другой изнутри. Если знать как, то легко можно открыть любой.
– И? Ты знаешь?
– Я был хозяином этого замка!
Добжинец сунул острие меча в каменную кладку у косяка. Расковырял труху, грязь и глину. Клинок, не встретив ни малейшего сопротивления, вошел между двумя здоровенными глыбами почти по самую рукоять.
Елы‑палы! Да ведь тут сквозные щели!
– Значит, так, я открываю – вы сразу начинаете бой, – прошептал Освальд. – Сколько стражников у Конрада за этой дверью, не знаю. Потому готовьтесь к худшему.
Излишнее предупреждение. Они и так готовы. Но когда Освальд шевельнул мечом, подцепив что‑то по ту сторону стены, и тяжелая дверь почти беззвучно приоткрылась, драться не потребовалось. В длинном коридоре со столом и лавкой для охраны – ни души.
Бурцев растерянно огляделся. Перед ними в свете единственного факела виднелось еще не меньше дюжины низеньких крепеньких дверок. Все заперты снаружи на засовы, вроде того, что так ловко приподнял Освальд. Впрочем, нет, не все.
Вон та дверца – просто плотно прикрыта. А из решетчатого смотрового окошка в ней доносится немецкая речь.
Говорят двое. Повелительный и громкий голос, несомненно, принадлежит Конраду Тюрингскому. Другой – тихий, слабый. Голос изможденного, замученного человека.
– Странно, – удивился Освальд. – Стражи нет. Магистр заперся наедине с каким‑то пленником? Зачем?
– Может быть, этот разговор – не для чужих ушей?
– Но к чему магистру таиться от братьев по ордену?
Бурцев не ответил. Конрад проводил секретный допрос, а его самого куда больше занимала судьба Аделаиды. В какую из этих нор упрятал тевтонский магистр княжну? Потребуется время, чтобы обследовать их все.
– Бурангул, посторожи пока на лестнице, чтоб нас не застали врасплох, – попросил Бурцев по‑татарски.
Юзбаши вернулся к телу зарубленного комтура. Бурцев поднял засов ближайшей двери. Никого. Направился к следующей…
– Погоди‑ка, – шикнул на него Освальд. Лицо у рыцаря было заинтригованным. И озадаченным.
– Ну?! В чем дело?
– Ты случайно не знаешь, кто такой Гитлер? Тут вроде о нем идет речь. И… Странные вещи слышу я, Вацлав.

Глава 75

– Чего‑о?! – У Бурцева отвисла челюсть.
Даже страдающая в заточении Аделаида на время выпорхнула из головы. Кто? Кто может вести разговоры о Гитлере в тринадцатом веке?! Не рановато ли для зарождения нацизма?
Он прильнул к зарешеченному окошку двери. За ней, судя по всему, располагалась местная пыточная. Устрашающего вида крючья. Шипастые цепи, свисающие с потолка. Веревки и ремни на стенах. Жаровня с тлеющими углями. Стол, отдаленно напоминавший хирургический. Кресло, предназначенное явно не для приятного времяпрепровождения…
Это пыточное кресло и привлекло внимание Бурцева.
И тот, кто у кресла!
И тот, кто на нем!
И то, что под ним!
Возле кресла стоял магистр ордена германского братства Святой Марии – без доспехов, но в белом тевтонском плаще и с мечом на рыцарской перевязи. В кресле сидел связанный по рукам и ногам человек в форме – Бурцев протер глаза – офицера СС! Изрядно потрепанный и утративший былой лоск мундир не оставлял никаких поводов для сомнений. Даже самые заядлые модники тринадцатого века в таких костюмчиках не щеголяют.
«Неужели вместе со мной в Средневековье занесло и скина из Нижнего парка?! – подумал Бурцев. – Это было бы забавно». Но нет… Лицо измученного пленника показалось ему незнакомым. И потом, предводитель неоскинхедов собирался десантироваться в прошлое с кипой бумаг для Гитлера, а у этого типчика багаж посерьезнее.
Под пыточным креслом лежал целый арсенал совсем уж не рыцарского оружия. Новенький, поблескивающий смазкой автомат МП‑40, более известный в народе, как «шмайссер», с запасным магазином, пистолет «вальтер» и обойма к нему. Бедолага в фашистской форме умудрился приволочь с собой даже трубу «фауст‑патрона» с кумулятивным зарядом. Ручные осколочные гранаты тоже не забыл – три штуки валялось у ножек кресла. Хорошо, хоть баллон с ипритом не прихватил… Хватит тут древнекитайской отравы. Стояло под креслом и кое‑что еще. В полутьме камеры пыток Бурцев не сразу разглядел этот невзрачный предмет. Небольшую башенку, сложенную из мелких камешков, – почти точную копию той, что он разбил резиновой дубинкой в Нижнем парке. Дело принимало все более интересный оборот. И начинало попахивать возвращением домой. Он ведь наблюдал за ритуалом, открывающим дверь времен. И если удастся прочесть древние заклинания, высеченные на внутренней поверхности башенки, ритуал этот можно воспроизвести! А что? Вернуться в свое время, прихватить с собой Аделаиду, которой все равно ничего хорошего здесь уже не светит… Хеппи‑энд – лучше не придумаешь.
– Освальд, о чем они толкуют? – взмолился Бурцев.
– О каких‑то древних башнях перехода, возведенных арийскими магами и позволяющих мгновенно перемещаться от одной к другой в пространстве и времени, – нахмурился добжиньский рыцарь, вслушиваясь в немецкую речь. – Существуют большие башни и их малые копии. Если в одной из больших башен провести ритуал перехода с малой копией другой, тогда человек окажется в том месте, где расположена вторая башня. В ее настоящем, прошлом или будущем. Бред какой‑то! Этот сумасшедший в пыточном кресле даже главную башню моего замка называет переходной. Говорит, что специально появился здесь в тот период, когда Взгужевежа принадлежала крестоносцам.
– А зачем, Освальд? Зачем он сюда приперся?
– М‑м… Пленник Конрада утверждает, что является послом ненаступивших времен. Говорит, его прислал какой‑то фюрер… Адольф Гитлер и великая Германия. Еще говорит, будто немецкая нация в опасности, потому что проигрывает войну потомкам русичей. Он… он предлагает магистру помощь в крестовом походе на Восток.
– Какую помощь?! – изумился Бурцев. Освальд, похоже, сам ничего не понимал, но слушал внимательно и старательно переводил:
– Оружие, от которого не спасут ни латы, ни каменные стены… Солдат, умеющих управляться с этим оружием и готовых обучать рыцарей ордена… Летающие машины и метательные орудия, бьющие дальше самых мощных катапульт… Самоходные железные колесницы, плюющиеся огнем…
Пленник говорит, что, если тевтоны сейчас предпримут наступление на Восток и расширят владения ордена за счет территорий Руси и степных кочевников, отпадет необходимость в войне, которую Германия будет вести семь веков спустя. Ты понимаешь хоть что‑нибудь во всем этом бреде, Вацлав?
Бурцев кивнул. Он понимал.
Гитлер, почуяв, что пахнет жареным, надумал изменить историю! В поисках союзников он послал в прошлое своего эмиссара – бравого молодчика из СС с образцами вооружения вермахта. Надо отдать должное фашистам: они знают, с кем водить дружбу. Лучшего помощника, чем амбициозный Конрад Тюрингский, нацистам здесь не найти. Магистр ведь тоже спит и видит великий поход на восток.
Правда, посла‑хрононавта во Взгужевеже ждал не самый теплый прием. Удивительно, как Христовы братья вообще до сих пор не сожгли его по обвинению в колдовстве. Впрочем, ничего удивительного. Предусмотрительный Конрад наверняка пожелал оставить козырь в рукаве – на случай поражения в битве с татаро‑монголами. Теперь вот козырь понадобился.
Заговорил магистр.
– Что?! – вскинулся Бурцев.
– Спрашивает, могут ли воины Гитлера показать чудо, которое вдохновило бы все европейское рыцарство на крестовый поход, – ответил Освальд. – Пленник говорит, что таких чудес в их арсенале сколько угодно.
Кто б сомневался! Одной очереди из «шмайссера» по противнику достаточно, чтобы поднять боевой дух крестоносцев! А если на поле боя выйдут танки? А самолеты‑бомбардировщики?.. Это вам не огненные стрелы – хоцзян.
Дикая на первый взгляд идея фюрера перестала казаться таковой. В конце концов, агонизирующему рейху куда проще перебросить в прошлое хорошо оснащенную дивизию и железным катком пройтись во главе крестового похода по разрозненным княжествам и ханствам до самой Китайской стены, чем противостоять напору Красной армии. А позже – после десантирования в прошлое и успешного осуществления тайной миссии – окажется, что Красной армии никакой нет и не было в помине. И России тоже. И Союза Советских Социалистических… А есть лишь какая‑нибудь евразийско‑азиопская тевтонская федерация с арийской элитой и забитыми толпами унтерменшев. Да, веселенькие вырисовываются перспективы.
Конрад еще что‑то спросил.
Пленник в форме офицера СС ответил.
Освальд перевел:
– Магистр интересуется, как сообщить Гитлеру о согласии ордена принять предложенную помощь.
– Магистр поинтересовался, как сообщить Гитлеру о согласии ордена принять предложенную помощь? Пленник говорит, что для этого ему нужно вернуться обратно. Это возможно в ближайшее полнолуние. Для ритуала возвращения потребуется главная башня Взгужевежи. И четыре помощника, готовых во имя победы истинной веры на время отступить от нее и прочесть несколько языческих заклинаний, высеченных внутри малой башни перехода, которую принес с собой пленник Конрада. Как я понял, это – точная копия древней башни, построенной язычниками‑ариями на территории Руси. («На месте будущего Нижнего парка» – мелькнула в голове Бурцева неожиданная догадка.) Именно там ждут возвращения этого человека приславшие его люди.
Что ж, значит, нужно сделать так, чтобы не дождались… Бурцев снова заглянул в дверное окошко. Конрад мечом освободил пленника от пут. Кажется, ребята договорились.
– Пора кончать с этим, – шепнул Бурцев Освальду. И решительно толкнул плечом незапертую дверь.

Глава 76

Все‑таки застать врага врасплох не удалось. Оба успели схватиться за оружие. Конрад Тюрингский поднял меч, эсэсовец – автомат. В тишине пыточной камеры щелкнул затвор, ствол «шмайссера» качнулся в сторону Освальда.
Ублюдство! Добжиньский рыцарь даже не предполагал, какую опасность представляет эта куцая игрушка в руках гитлеровца. С занесенным клинком, Освальд пер прямо на автоматный ствол.
Фашистский хрононавт ударил очередью – от живота, не целясь. Целиться на таком расстоянии не было необходимости.
Грохот… Выстрелы «шмайссера» сотрясли воздух темницы. Но! За мгновение до этого Бурцев, пригнувшись сам, размашистым ударом под колено свалил Освальда на каменный пол. Пули просвистели над упавшим добжиньцем, ушли в дверной проем.
Теперь автомат смотрел в грудь Бурцеву.
И он заорал! Первое, что пришло в голову.
– Хайль Гитлер! – страшным голосом рявкнул Бурцев в лицо эсэсовцу, салютуя мечом.
Нет, фашист не вытянулся в струнку, не вскинул руку в ответном нацистском приветствии. Но крайнее изумление отразилось на его исхудавшей за время заточения физиономии. Ствол «шмайссера», дрогнув, опустился вниз. Парень явно не ожидал услышать в тринадцатом веке здравицу любимому фюреру. На секунду он замешкался, гадая, кто скрывается за тевтонским топхельмом, и не решаясь открыть огонь. Эта секунда оказалась для гитлеровца роковой.
Прыжок. Багровый отблеск углей жаровни на лезвии уже поднятого в салюте меча – и автоматчик замертво рухнул в кресло, из которого только что поднялся. Вернуться с хорошей новостью от союзников‑крестоносцев ему теперь не суждено.
– Гитлер капут! – усмехнулся Бурцев.
И чуть не разделил участь своей жертвы. Он едва успел пригнуться, когда воздух над его собственной головой рассек клинок магистра. Конрад Тюрингский, в отличие от добжиньца, быстро пришел в себя после автоматной стрельбы и напирал на Бурцева, нанося мощнейшие удары.
Если бы магистр тоже подарил ему хотя бы секунду, Бурцев сменил бы свою дурацкую обоюдоострую железку на немецкий «шмайссер» и решил исход поединка в два счета. Однако разъяренный Конрад был слишком скуп, чтобы раздавать в бою такие ценные подарки.
Крестоносец оказался прекрасным фехтовальщиком. Даже то обстоятельство, что его противник защищен доспехами, а сам он – нет, играло на руку Конраду. Отсутствие лат позволяло магистру двигаться с поистине нечеловеческой скоростью. Бурцеву оставалось лишь отскакивать и увертываться от стремительных выпадов тевтона. Даже парировать удары он старался по возможности меньше. Слишком опасно было подставлять свой клинок под свистящую сталь Конрада. А об атаках и контратаках вообще пришлось забыть.
Долго этот танец со смертью в тесноте подвальной камеры продолжаться не мог: Бурцева настойчиво припирали к стене. Один раз ему спас жизнь шлем, дважды пришлась кстати прочная кольчуга, по которой скользнуло острие вражеского меча. Но в бою с магистром нужен помощник посерьезнее.
– Освальд, мать твою! – позвал Бурцев. Добжиньский рыцарь, сидя на полу, все еще ошарашенно пялился на пулевые отверстия в двери. В голове поляка не укладывалось, как и чем была пробита столь прочная преграда.
– О‑освальд!!!
Добжинец стряхнул оцепенение, подхватил оброненный меч, поспешил на выручку…
Увы и ах! Бездоспешный Конрад Тюрингский успешно противостоял обоим бойцам. Мастер, каких поискать… А время работало против них. В любую минуту в подвал могли спуститься орденские братья. Да и без посторонней помощи у Конрада неплохие шансы одержать верх.
Подмога все же подоспела. Но не к магистру. Бурангул неожиданно атаковал Конрада с фланга. А тягаться сразу с тремя противниками не по силам даже столь искусному мечнику. Клинок татарского сотника обрушился на голову магистра. Конрад пошатнулся.
Добил его Освальд.
Главный хищник умер. На завоевательных планах ордена был поставлен крест. Большой. Жирный. Тевтонский.
– Ты вовремя, Бурангул! – тяжело дыша, прохрипел Бурцев по‑татарски.
– Вообще‑то я не один, – без особой радости сообщил юзбаши.
Словно в подтверждение его слов, кто‑то забарабанил в дверь подвала. Дверь была заперта, и стук становился все громче. Били руками, ногами… Потом ударили топоры.
– Кажется, кто‑то нашел слугу с перерезанным горлом. Наверху – в большой зале – было много шума, потом что‑то еще громче загрохотало у вас здесь. Вот так: та‑та‑та‑та!
Татарский сотник с любопытством взглянул на изрешеченную пулями дверь пыточной, продолжил:
– Сверху начали спускаться. Я услышал шаги на лестнице, запер подвал изнутри и сразу – к вам.
– Все правильно, – одобрил Бурцев, – теперь нужно срочно найти пленницу Конрада.
– А чего ее искать‑то? – удивился сотник. – Когда вы звенели мечами, вон там кричала какая‑то хатын‑кыз.
Бурцев бросил клинок в ножны. Сунул за рыцарскую перевязь гранаты зарубленного гитлеровца. В правый сапог впихнул «вальтер». В левый – запасные обоймы к автомату и пистолету. Через плечо перекинул ремень «шмайссера». Подхватил малую башенку перехода – обратный билет домой. Увесистая, блин, зараза! Кивнул добжиньцу на заряженный фаустпатрон:
– Освальд, подбери! Только осторожней. Эта дура не дырявит двери, а вышибает на фиг!
Рыцарь осенил себя крестным знамением, но гранатомет поднял.
Бурцев мельком взглянул на запертую подвальную дверь. Лезвия топоров уже расщепляли ее, но провозятся с этой преградой крестоносцы еще долго.
– Веди, Бурангул! – крикнул он. – Где ты слышал женский крик?!
Юзбаши, сорвав со стены единственный на весь подвал горящий факел, бросился в дальний конец коридора. За ним бежал Бурцев. Освальд, поотстав, тащил тяжелую трубу фаустпатрона.
Коридорный тупик. И – дверь. Одна‑единственная.
– Бурангул, сам не лезь, – Бурцев отстранил сотника от запертой двери. – Княжна – не покорная восточная женщина, а девица с норовом, к ней особый подход нужен. На вот, лучше подержи.
Он сунул в руки татарину малую башню перехода.
– Только не урони! Для меня сейчас нет ничего дороже этой штуки. Не считая княжны, конечно.
Бурцев протянул подоспевшему добжиньцу факел Бурангула, перешел с татарского на польский:
– Посвети‑ка, Освальд!
Затем снял шлем, водрузил его на меч в ножнах. Так оно безопасней будет. Помнится, при первой встрече Аделаида пустила в него арбалетный болт. И неизвестно, чего ждать от горячей дочери Лешко Белого сейчас.
– Аделаида! Это я, Вацлав! – крикнул он. И лишь после этого рванул засов темницы.
Дверь распахнулась. Но никто не спешил кидаться ему на шею.
– Слышь, княжна! Вацлав я, Вацлав!
Бурцев сунул перед собой в темноту камеры шлем, покачивающийся на клинке. И не пожалел.
– Лжец! – раздался милый его сердцу визг.
На железный тевтонский горшок обрушился горшок глиняный. Черепки и липкая каша брызнули в стороны. Горшок был большой, каши было много.
– Хоть прилично тебя тут кормили – и то хорошо, – хмыкнул Бурцев.
Не узнать княжну после подобной выходки невозможно. Он перехватил тоненькую ручку, уже целившую ногтями в глаза, вытянул девушку на свет.
Господи, до чего же она измождена, грязна и перепугана! И прекрасна при этом!
– Ты?! Здесь?! – Дочь Лешко Белого щурила глаза от факельного света. Счастливая улыбка появилась на губах княжны. Но Аделаида рассмотрела черный тевтонский крест на накидке своего спасителя. Углядела княжна и две фигуры в доспехах братьев ордена Святой Марии за спиной Бурцева. Княжна вскипела:
– Так ты заодно с этой тевтонской мразью, русич!
– Утихомирься, княжна, – подал голос Освальд. Добжинец взвалил гранатомет на плечо, словно алебарду, снял шлем. Догадавшись, что именно смутило пленницу, примеру рыцаря последовал и Бурангул. Лучше бы он этого не делал…
Как только в свете факела показалась улыбающаяся татарская физиономия, Аделаида, пискнув, метнулась обратно в камеру. Бурцеву стоило немалых усилий вновь извлечь ее оттуда.
– Это же язычник Измайлова племени! – яростно отбивалась полячка. – Адово отродье! Богопро‑а‑ап!
Пришлось закрыть девушке рот, чтобы объяснить ситуацию:
– Это хороший язычник. Добрый, белый и пушистый. Он нам помогает, и, между прочим, именно его меч только что сразил Конрада Тюрингского.
Аделаида издала удивленный звук, и Бурцев рискнул отпустить девушку:
– Остальное объясню позже, княжна. А сейчас уходим. Будем пробиваться наверх.
– Пробиваться? – Усы Освальда грозно встопорщились, добжинец убрал с плеча гранатомет. – В таком случае, Вацлав, забери, пожалуйста, эту палицу. Я предпочитаю драться мечом.
– Палицу?! Освальд, только не вздумай, ради бога, кого‑нибудь треснуть этой «палицей». Сам без головы останешься и нас оставишь. А мечами махать пока не нужно. У меня есть кое‑что посерьезнее.
Он снял с плеча автомат. Добжинец притих.
– Первым пойду я, – сказал Бурцев.
За ним юркнула Аделаида. «Добрый и пушистый» Бурангул бережно нес башню перехода. Последним следовал Освальд с фаустпатроном. Меч рыцаря остался в ножнах.

Глава 77

Дверь в подвал держалась уже на честном слове. Топоры тевтонов неумолимо превращали дерево в щепу.
Бурцев встал напротив. Поднял «шмайссер». Нажал на курок. Две длинные очереди по запертой двери прогремели в замкнутом пространстве подвального помещение трубами судного дня.
Аделаида, закрыв глаза и уши, завопила от страха. Бледный Освальд впечатался в стену. Даже невозмутимый Бурангул присел, вжав голову в плечи. О том же, что творилось за расстрелянной дверью, можно было только догадываться. Крики ужаса и боли, грохот падающих на камень тел в латах, звон оброненного оружия, удаляющийся топот ног…
Бурцев сменил опорожненный магазин на новый. Впредь надо бы экономить боеприпасы. Он передернул затвор, осторожно отворил изрешеченную дверь…
С той стороны торчал глубоко всаженный в дерево боевой топор. Еще две секиры у порога. И шесть трупов – два орденских брата, один сержант, три кнехта. По ступеням винтовой лестницы наверх вели следы крови. Одного из отступивших Бурцев обнаружил за первым же поворотом. На белой накидке с черным перекрестием расплывались три кровавых пятна. Глаза рыцаря уже стекленели.
– Быстро! – поторопил он спутников. И со «шмайссером» на изготовку первым начал подъем.
… Серьезный отпор им дали на площадке, где трапезная примыкала к древней башне. Скрипучая дверь здесь была открыта, но едва Бурцев сунулся в узкий проход возле камина, как в полумраке зазвенела спущенная тетива. Упал, откатился обратно… А в каменную кладку ударили арбалетные болты – с полдюжины, не меньше.
Выход из трапезной перекрывали перевернутые столы и ряды щитоносцев, из‑за которых били арбалетчики. Кроме того, стрелки могли таиться на верхних галереях – у бойниц. А это уж совсем скверно.
– Ну что? – поинтересовался Бурангул.
– Не пройти! Придется подниматься выше и занимать оборону на верхней площадке башни.
Последнюю фразу он повторил по‑польски. Никто не возражал.
– Тогда приготовьтесь…
Бурцев швырнул в трапезную трофей – осколочный гостинец из Третьего рейха. Получай, тевтон, гранату!
Взрыв, дым, крики.
Для пущего эффекта он добавил очередь из «шмайссера». Вслепую, по вопящей темноте.
Дверь в трапезную удалось захлопнуть прежде, чем оттуда снова полетели стрелы. Слава богу, здесь тоже имелся внутренний засов! Не столь прочный, как в подвале, но на некоторое время и он сдержит рыцарей.
Дальше поднимались осторожно, без излишней поспешности. Наверху могла поджидать дежурная стража. Да и низенькие дверцы с тяжелыми кольцами вместо ручек, встречавшиеся по правой стороне винтовой лестницы, внушали определенные опасения.
– Выходы к боевым площадкам с бойницами, – пояснил Освальд. – Занимать их есть смысл лишь для круговой обороны башни – обстреливать неприятеля, ворвавшегося во внутренний двор замка. Сейчас там вряд ли кто‑нибудь будет.
Добжинец ошибся. Но прежде, чем Бурцев понял это, их атаковали сверху. Неожиданно и яростно. Полубрат в серой накидке и троица чернодоспешных кнехтов, спустившиеся с наблюдательной площадки Взгужевежи. Крестоносцы выскочили из‑за очередного поворота винтовой лестницы так внезапно, что всех четверых пришлось расстреливать практически в упор.
Пули, взвизгнув в рикошете, ушли по лестничной спирали куда‑то вверх, а характерный щелчок затвора возвестил, что Бурцев выпустил по Т‑образным крестам всю обойму. Ну не пристрелялся он еще к антикварному «шмайссеру». Ну не смог контролировать чуткий курок. А теперь… Толку теперь от немецкого автомата с пустым магазином, что от козла молока. Он швырнул бесполезное оружие на каменные ступени.
Вот тут‑то все и произошло.
Вскрикнула Аделаида. Только что она стояла между Бурцевым и Бурангулом, прислонившись к косяку низенькой дверцы, – и вдруг исчезла. Зато дверь распахнута настежь. А за дверью…
Дюжий краснолицый орденский брат в кольчуге и подшлемнике, но без меча и шлема, обхватив левой рукой перепуганную княжну, правой занес над ней узкий трехгранный кинжал.
– Штэен! – приказал немец, отступая к бойницам в толстой кладке стен.
Бурцев взвыл. Схватить бы сейчас что‑нибудь по‑увесистей… Но его руки пусты. А в руках застывшего рядом Бурангула – лишь башня перехода. Ее‑то и вырвал Бурцев у ошарашенного татарского сотника.
Да, для Бурцева не было ничего дороже обратного билета домой. Однако ценность возвращения в свой мир и свое время не шла ни в какое сравнение с жизнью Аделаиды. Пусть он так и не стал благородным паном, пусть не может претендовать на руку и сердце княжны, пусть даже дочь Лешко Белого достанется другому. Но эта чумазая побледневшая от ужаса девчонка должна жить.
Магическая башенка, которую неожиданно для всех метнул Бурцев, угодила точно в голову здоровяку тевтону. Ударила, расколовшись на куски и сбив человека с ног. Маленькая, скорчившаяся Аделаида была значительно ниже крестоносца, так что ее лишь осыпало градом мелкой щебенки.
Все. Билет домой утерян безвозвратно. А на плече Бурцева всхлипывала, не в силах успокоиться, живая и здоровая малопольская княжна. Что ж, стоящий обмен. Разумеется, умилительная сцена не могла продолжаться долго. Выплакавшись, гордая шляхтичка устыдится своей слабости и отстранится от кмета‑простолюдина. Но пока этого не произошло, Бурцев счастлив. Счастлив по‑настоящему.
– Ты проломил ему череп, Вацалав, – Бурангул прицокнул языком. – И как проломил! Этот тевтон выглядит так, будто попал под громовой шар Сыма Цзяна. Откуда в тебе такая силища?
Бурцев не знал! Он не мог даже точно сказать, его ли это сила, удесятеренная видом беспомощной Аделаиды, выпустила тевтонские мозги наружу или сработал магический потенциал уничтоженной башенки перехода. Однако истребление древних артефактов становится дурной привычкой. Это уже вторая арийская башня на его счету.
– Все в порядке? – В дверях возник Освальд. – Тогда поторопитесь. Кажется, тевтоны прорвались из трапезной и поднимаются сюда.
Снизу действительно доносились крики, топот и звон металла.
Последние этажи Взгужевежи они преодолели с максимальной скоростью. Бурцев по‑прежнему бежал впереди. В одной руке – гитлеровский «вальтер», в другой – тевтонский меч. Но теперь он распахивал все двери, встречавшиеся на пути. Трижды пришлось открывать огонь из пистолета по прятавшимся за ними кнехтам и сержантам. Зато на верхней смотровой площадке не оказалось ни одной живой души. Пара луков с солидным запасом стрел, заготовленная на случай штурма куча хвороста и дров, над которой покачивался огромный чан с водой, чей‑то щит у бойницы да свежий ветер в лицо – вот и все, что обнаружили там беглецы.
Приставную деревянную лестницу они втащили за собой в квадратный люк как раз в тот момент, когда внизу появились первые преследователи. Бурцев бросил в толпу крестоносцев вторую гранату. Было слышно, как тяжелая болванка скакала по ступеням. Потом грянул взрыв, и визжащие осколки заметались в тесном пространстве винтовой лестницы.
Он захлопнул массивную крышку люка.
А над башней уже свистели стрелы. Арбалетчики и лучники тевтонов били отовсюду: с внутреннего двора Взгужевежи, со стен и даже с крыш замковых построек. Все четверо, как по команде, упали под прикрытие оборонительных зубцов смотровой площадки.

Глава 78

– И что теперь, Вацлав? – нахмурился Освальд. – Так и будем сидеть, не высовываясь?
– Ну, зачем же сидеть? Подадим знак нашим.
– Какой знак?
– Тот, который они давно ждут. Давай сюда свою «палицу».
Немецкий фаустпатрон ненамного отличался от привычного РПГ, а бойница с видом на замковые ворота была достаточно широка, чтобы просунуть в нее конус гранаты.
Бурцев прекрасно осознавал, что у него есть лишь один шанс и один выстрел, а потому целился долго и тщательно, стараясь не обращать внимания на бьющие в камень стрелы.
– Сзади не стойте, – предупредил он. И выстрелил.
Граната вошла туда, куда он ее послал, – в черепичную крышу надвратной башни. Мощный противотанковый заряд, рванувший внутри замкнутого помещения, наделал делов! Из узеньких бойниц полыхнуло огнем, от взрыва гранаты сдетонировали пороховые мины‑«ковчеги», завезенные в замок Бурцевым, Освальдом и Бурангулом. Тыловая стена башни пошла трещинами, обвалилась воротная арка. С грохотом упала, утратив верхнюю опору, опущенная решетка. Рухнул через ров, рассекая воздух обрывками цепей, тяжелый подъемный мост.
Путь в замок открыт!
И штурм начался незамедлительно. От лесного массива к Взгужевеже с криками мчались вооруженные всадники. Русичи, татары, поляки, монголы… Вперед вырвались двое. Збыслав, размахивающий кистенем, и Дмитрий, грозно поигрывающий мечом, соревновались друг с другом за право первым ворваться в крепость.
Уж эти‑то двое ворвутся! А за ними – и остальные.
Использованная труба гранатомета полетела вниз.
Аделаида, Освальд и Бурангул взирали на Бурцева с восхищением и суеверным ужасом.
– Твоя магия, Вацлав, посильнее нашей татарской будет! – наконец выдавил добжинец.
Что верно, то верно. Даже желтокожий Сыма Цзян почернел бы от зависти, увидев фаустпатрон в действии. В его Китае небось противотанковые гранатометы делать еще не научились.
Защитники замка тоже были в шоке. Бурцев видел, как кнехты валятся на колени, осеняя себя крестным знамением на католический манер. А вот орденские братья, надо отдать им должное, пришли в себя быстро. Выкрикивая команды и подгоняя пинками растерявшуюся чернодоспешную пехоту, тевтонские рыцари спешно наводили порядок. Не менее решительно действовали серые полубратья и сержанты.
У разбитых ворот выстраивалась оборонительная линия щитов, а во внутреннем дворе замка, прямо под главной башней, готовилась к контратаке рыцарская конница. Вот туда‑то, в эту кучу металла и крестов, Бурцев метнул последнюю гранату.
Осколки посекли немало народу. Взрыв перепугал коней. Обезумевшие животные заметались в тесноте замкового двора, опрокидывая всадников и сбивая любого, кто попадался на пути.
Живая преграда в воротах дрогнула. Люди, ожидая очередного взрыва уже над своими головами, жались к стенам. А на подъемный мост с оборванными цепями уже влетели Збыслав и Дмитрий. Увидеть самое начало схватки, однако, Бурцеву не довелось – за спиной вдруг вскрикнула Аделаида. Шальная стрела?!
Фу‑ух! Он вздохнул с облегчением.
Дочь Лешко Белого – целая и невредимая – стояла над котлом с водой и в ужасе созерцала собственное отражение. Чумазенькая она была, конечно, после подвального заточения, но зачем же так переживать по этому поводу? И пугать его своими криками. Тоже, блин, нашла время озаботиться своей внешностью!
Но Аделаида, похоже, считала, что время для этого – самое подходящее. Стыдливо повернувшись к спутникам спиной, она принялась смывать грязь с лица. Бурцев улыбнулся. Ладно, пусть прихорашивается. Какое‑никакое, а занятие. Вон и Бурангул себе дело нашел: подобрал брошенный дозорными лук и флегматично сбивает стрелами со стен защитников замка. Дрянной, конечно, лук у тевтонов, не сравнить со смертоносным метательным оружием кочевников, но другого нет.
Стрелял татарский сотник, как в тире, – совершено безнаказанно: все внимание обороняющихся было теперь сосредоточено на ворвавшихся в крепость чужих всадниках. Никто больше не целил по бойницам главной замковой башни. Да и вообще…
Кажется, штурм близится к концу. Да, исход битвы за Взгужевежу предрешен. Кнехты сдаются, тевтонские братья и полубратья гибнут, не в силах больше сдерживать натиск нападающих. Шум битвы постепенно стихает.
– Вацлав, – тихий голос сзади – и острие обнаженного меча вдруг коснулось плеча Василия. А это еще что за дела?! Бурцев удивленно поднял глаза.
Освальд?!
Ах да, конечно! Конрад Тюрингский мертв, замок почти захвачен, а их давний спор из‑за Аделаиды по‑прежнему не разрешен.
Специально, видать, выбрал добжинец момент, когда ни княжна, ни Бурангул на них не смотрят. Спасибо, хоть не ударил в спину, благородный, блин, пан рыцарь. Но до чего же ты нетерпелив, братец! Прямо как пьяный задиристый тракторист на деревенских танцульках, жаждущий поскорее набить кому‑нибудь морду из‑за девки!
– Я помню наш уговор, Освальд. Но давай еще ненадолго отложим поединок. Не при даме же выяснять отношения. Или у вас так принято?
– Поединок? – Добжинец нахмурил брови, потом аж прихрюкнул от накатившего приступа смеха. – Ты думаешь, я буду с тобой драться, Вацлав?
– А что, опять выставишь Збыслава?
– Ты думаешь, я буду драться с человеком, которому обязан жизнью и освобождением своего замка?! – Освальд уже хохотал вовсю. Бурангул, не выпускавший из рук лука с наложенной на тетиву стрелой, окинул рыцаря подозрительным взглядом. Аделаида повернула к ним свое прелестное раскрасневшееся от холодной воды и недоумевающее личико. – Думаешь, благородный Освальд из добжиньских земель, законный хозяин Взгужевежи, поднимет руку на того, кто спас его от невидимых магических стрел?
«"Шмайсер", что ли, имеется в виду? – озадачился Бурцев. – Да, здорово напугала в подвале Освальда та первая очередь из немецкого автомата. Убить‑то не убило, но башню снесло капитально».
– Поединок отменяется, – посерьезнел вдруг поляк. – Я предлагаю тебе дружбу.
– А чего ж тогда мечом размахался? Спрячь железяку, а то поранишь кого‑нибудь ненароком.
– Дурак ты, Вацлав! – шевельнул усами Освальд. – Ты ведь был моим оруженосцем?
– Ну.
– И никто тебя от этого звания не освобождал. Так что преклони колено.
Бурцев нахмурился:
– Чего это ради? И не тычь, говорю, в меня своим мечом.
Подошла Аделаида. Тоже почему‑то серьезная, как на похоронах.
– Вацлав! Делай, что говорит пан Освальд.
– Да на кой мне это…
– Я хочу посвятить своего оруженосца в рыцари, – торжественно объявил добжинец.
– Чего? – Бурцев растерянно огляделся. – В рыцари?! Меня?! Здесь?! Сейчас?!
Невероятно! Он станет рыцарем, когда меньше всего ожидал этого… Неужели заветные желания все же исполняются?! Неужели мечты воплощаются в реальность вот так вдруг – ни с того ни с сего?!
– А почему нет, Вацлав? Это – главная башня моего родового замка. А более подходящего момента, чем приближающаяся победа, для такой церемонии трудно представить. К тому же на полях сражений она всегда проходит быстрее и проще. Тебе не нужно будет проводить ночь в молитвах, переодеваться в чистое платье, выслушивать проповеди и идти с мечом к алтарю. Сейчас достаточно лишь акколады.
– Да я, собственно, не возражаю… – Бурцев опустился на одно колено.
– Во имя Господа, святого Михаила и святого Георгия посвящаю тебя в рыцари, – провозгласил добжинец.
Клинок плашмя ударил по плечу. Ощутимо ударил. То ли не удержался‑таки Освальд от мелкой мести за Аделаиду, то ли таков обычай.
– Будь храбр, смел и верен!
Все? Ритуал окончен… Добжиньский рыцарь добавил с тихой грустью:
– Это тебе свадебный подарок, Вацлав. Не идти же, в самом деле, дочери Лешко Белого замуж за простолюдина.
– Замуж?! – Он делал вид, что не понимает, о чем речь. Изо всех сил делал, боясь поверить, боясь отпугнуть собственную удачу.
– А то! Ты глянь, остолоп этакий, как Агделайда на тебя смотрит!
Княжна зарделась, сразу став еще более милой.
– Повезло же тебе, Вацлав, – не без зависти вздохнул добжинец. – Ладно… Вот приведем замок в порядок и сыграем вам такую свадьбу! А коли захотите, оставайтесь у меня и после. Могу тебе, Вацлав, даже лен выделить. Небольшой, но все‑таки… Ты ведь теперь вроде как мой вассал. Да не бойся, права первой ночи требовать не стану.
– Че‑го?! Дать бы тебе в морду, Освальд Добжиньский, за такие слова. Так, чтоб с Взгужевежи своей кувырком летел.
Два рыцаря – пан Освальд и пан Вацлав расхохотались вместе. Прыснула, не сдержавшись, и княжна. Только Бурангул удивленно смотрел на своих спутников. По‑польски татарский сотник понимал плохо. Но лук свой он все‑таки опустил. И стрелу с тетивы снял.